Пушков объяснил опасения из-за восстановления России в ПАСЕ
45-64 Назад
45-64
Вечером отец Александр вдохновенно читал проповедь.
- Дорогие мои! - говорил он торжественно. - Приближаются два события, от которых меня охватывает сильнейшее волнение. Грядет Пасха. В ночь с субботы на воскресенье все мы с вами побредём вокруг храма крестным ходом и воспоем "Христос воскресе из мертвых...>> Совершим литургию. А на другой день, благодаря стараниям нашего благодетеля Ивана Фёдоровича Фрайгаузена, состоится праздничная служба для узников лагеря военнопленных в Сырой низине. Далее, пятого апреля по старому стилю или же восемнадцатого апреля по-новому, все мы будем отмечать семисотлетний юбилей важнейшей вехи в русской истории - битвы на Чудском озере, в которой святой благоверный князь Александр Ярославич Невский победил рыцарей Тевтонского ордена. "Солнце земли Русской" - так величаем мы князя Александра в акафисте, сочинённом некогда самим святителем Макарием при содействии царя Иоанна Васильевича Грозного. Хотелось бы мне, чтобы все мы были бы хотя бы солнечными зайчиками от этого благословенного солнца! Вот недавно мне стало грустно, невесело, подумалось о детях моих - сыновьях, о которых я не имею весточки. Тогда мой приёмышек Миша, видя мою печаль, взял зеркальце и стал пускать по комнате солнечного зайчика. И на душе моей стало веселее. А представьте, если мы все станем такими зайчиками, отражающими свет Александра Невского, Солнца земли Русской, каково весело станет Господу! Ведь Господь наш не любит унылых, а любит тех, которые приветом и радостью всем сияют. Давайте же объединимся в одном важном деле - срочно соберём сами и подвигнем жителей окрестных мест собрать для военнопленных, среди которых могут быть и наши родные, наши дети, братья и отцы, одежду и еду. На сей раз властями дано клятвенное уверение в том, что всё это достанется узникам. Хорошо бы, чтоб каждому из них, томящихся в плену, досталось хотя бы по одному крашеному яичку. А узников в лагере "Сырая низина" чуть более двухсот человек.
- Про яички ты хорошо сказал, - хвалила потом матушка. - Да только едва ли соберут столько. Дай Бог, если бы по одному на двоих досталось...
Но она оказалась не права. Тысячу крашеных яиц привезли жители окрестных мест в великую субботу!
- Я возношу руки и вопию ко Господу, ликуя: дождался чудес! - прослезился от восторга отец Александр.
Много нанесли и прочей еды и вещей. Обманутые в прошлый раз, жители тем не менее снова собрали и вязаные носки, и нижнее бельё, и рубашки, и брюки, и ватники, и даже десяток пиджаков. Острее всего пленные нуждались в обуви, но с валенками и сапогами и у самих местных жителей было худо - обуви набралось всего три десятка пар.
Растроганный отец Александр расплакался, когда на субботней службе читал об Иониной тыкве. Этот отрывок из Ветхого Завета он всегда произносил со слезами в голосе, а на сей раз просто не мог сдержать рыданий...
Потом оправдывался за последним великопостным обедом:
- Ведь я по фамилии Ионин. А тут Иона и тыква. Как он опечалился о тыкве, которую не растил, не поливал, не ухаживал за ней. И мне подумалось: эти люди, которые в лагере "Сырая низина", они как эта тык... тык...
Он так и не смог выговорить "тыкву", потому что снова расплакался, утираясь рукавом ветхой, но любимой домашней рясы.
48
Наступила Пасха. Отец Александр совершал приготовления в храме.
- Ведут! - первой вбежала и сообщила Ева.
- Ведут! - тяжело дыша, догнала её Алевтина Андреевна.
Заслышался лай многих собак. Отец Александр выбежал на улицу.
По селу вели колонну военнопленных. Вдоль колонны шли нацисты с овчарками, рвущимися со своих поводков, готовыми броситься и рвать в клочья понурых угрюмых людей, кое-как одетых и обутых, измождённых, с потухшими взорами.
А со всего села бежали русские дворовые собаки и яростно облаивали этих немецких овчарок.
И вдруг отцу Александру стало жутко. Разве такие - выпотрошенные, доведенные до животного состояния, смогут возрадоваться? Разве таких, истерзанных, прошедших страшные муки, проймешь словом? Горе и страдания покрыли их непроницаемым панцирем, сквозь который проникнет ли ясный луч пасхальной радости?!
Ведь и в храм гнали их сейчас принудительно, как водили ежедневно на рабский непосильный труд, от которого они болели и умирали десятками ежедневно. Единственное, что должно было утешать их - в храме тепло, никто не заставит их там ничего делать, а значит, сегодня можно будет хоть немного отдохнуть в тепле...
Отец Александр застонал и поспешил в церковь - готовиться к необычной праздничной воскресной службе.
Молодой дьякон Олег, ещё в феврале присланный к батюшке, уже был там. По договорённости с начальником лагеря в храме, кроме священника и тех, кто ему прислуживает, не должны были находиться посторонние - свободные прихожане. Но вокруг церкви толпились люди, в основном женщины. При виде военнопленных многие стали вздыхать, охать, причитать и плакать.
Двести мучеников пришло в Закаты на праздничное богослужение!
Один из военнопленных чем-то провинился, и немецкий охранник прямо у входа в храм избил его, покуда все остальные молча входили внутрь. Потом, правда, и провинившегося впустили, и он стоял, утирая с лица кровь...
Отец Александр начал службу. Он понимал, что нужно по возможности сократить время богослужения, потому что замордованным людям тяжело будет выстоять долго. Но постепенно он изменил свое решение. Пленные вскоре заметно повеселели. Они обнаружили, что их охрана осталась вне храма и здесь они наедине со священником, дьяконом, пономарём и хором. Эта краткая свобода подействовала на людей, как глоток вина!
За пономаря как обычно был Николай Торопцев. Он взволнованно читал из "Деяний святых апостолов", в это время матушка и Ева раздавали свечные четвертинки.
Ева шепнула отцу Александру:
- Повеселели.
Начался дневной крестный ход. Фонарь поручили нести матушке, и она пошла впереди всех. За нею с крестом - Торопцев, далее - двое военнопленных с хоругвями. Отец Александр ласково вызвал желающих их нести, особо не надеясь на ответ, но из толпы пленных вдруг охотно выступили двое и взялись за тяжелые хоругви. Сам батюшка шествовал за ними. Следом - Ева с иконой Воскресения и три женщины из хора с другими иконами. За ними Роман Гуляев, тот самый, у которого акафистом исцелилось ухо - он напросился петь в церковном хоре и неожиданно обнаружил замечательный талант тенора.
Так двинулись из храма с пением "Воскресение Твоё, Христе Спасе, ангели поют на небесех и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити!"
Когда вышли наружу, овчарки взорвались лаем, и пока крестный ход двигался вокруг церкви, собачий гвалт не утихал, обстреливая отрывистым лаем идущих. Казалось, они вот-вот сорвутся с поводков и бросятся на людей! Отца Александра пронзила мысль: вот так же, сквозь лай и поругание, шёл на Голгофу Спаситель наш Христос!
Эта мысль едва не вознесла его над землей, и он почти летел, чуть касаясь обледенелой земли. Ему в лицо светило солнце, в воздухе тонко сиял лёгкий морозец...
Входя в храм, отец Александр мысленно перевел дух: "Слава Богу, не расстреляли и не спустили собак!"
Он вернулся к алтарю и оттуда торжественно возгласил:
- Христос воскресе!
- Воистину воскресе! - ответили ему узники, и священник поразился: больше половины из них произнесли эти слова!
А ведь это были советские люди, которым четверть века вдалбливали в голову: Бога нет! Многие из них родились уже после революции, поставившей своею целью полностью истребить в России православную веру.Шла служба, и люди в храме всё более светлели лицами.
Почти все, хоть и неуклюже, но старались креститься, а когда отец Александр в очередной раз возглашал "Христос воскресе!", весь храм отвечал дружно и слаженно: "Воистину воскресе!"
Более же всего взволновало батюшку, что когда пели "Верую" и "Отче наш" - не один и не два, а человек двадцать из военнопленных подпевали! Значит, они не впервые слышали слова молитв, значит, не зря многие матери и жены писали на бумажках эти слова, и вешали на шеи близким, уходящим на войну!..
После богослужения отец Александр давно уже принял решение причастить всех без исключения, разве что лишь кроме тех, кто сам отвергнет причастие. Перед исповедью он объявил:
- Дорогие мои братья! Сейчас будет совершено таинство исповеди. Все мы грешны, ибо только Христос один безгрешен. Но сегодня великий праздник Пасхи Христовой, и все вы, притекшие в храм Божий, получите отпущение грехов. Когда я буду проводить сию общую исповедь, по моему знаку называйте свои имена. А когда я дам знак, не спеша подходите, я должен буду каждого накрыть епитрахилью и произнести слова отпущения грехов.
И началась общая исповедь.
Когда по канону исповедникам требовалось произнести своё имя, отец Александр слегка поднимал вверх руку, и ему казалось, что он ясно слышит имя каждого из этих двухсот русских людей, волею грозной судьбы оказавшихся в тяжком мире плена:
- Сергей. Андрей. Валентин. Виктор. Александр. Павел. Владимир. Сергей. Максим. Степан. Иван. Григорий. Касьян. Василий. Павел. Михаил. Николай. Леонид. Евстафий. Михаил. Алексей. Александр. Пётр. Олег. Иван, которого при дверях избили. Фома. Иван. Степан. Павел. Пётр. Матвей. Игорь. Фёдор. Дмитрий. Исай. Юрий. Валерий. Назар. Пётр. Иван. Дмитрий. Кондрат. Аркадий. Харитон. Иван. Анатолий. Александр. Николай. Елизар. Иван. Николай. Павел. Степан. Лукьян. Владислав. Глеб. Ираклий. Анатолий. Антон. Константин. Мирон. Виталий. Филимон. Иосиф. Всеволод. Илья. Кирилл. Герасим. Евстигней. Платон. Иван. Капитон. Валентин. Елизар. Филипп. Иван. Григорий. Арсений. Макар. Евгений. Степан. Куприян. Василий. Николай. Исакий. Геннадий. Ярослав. Иван. Сидор. Георгий. Леонтий. Анисим. Пётр. Трифон. Никанор. Федот. Абрам. Николай. Иван. Герман. Елисей. Станислав. Валерий. Сергей. Игнат. Тимофей. Семён. Степан. Феоктист. Ростислав. Яков. Прокофий. Роман. Прохор. Фёдор. Лаврентий. Борис. Вячеслав. Гаврила. Михаил. Тихон. Фаддей. Иван. Феликс. Иван. Евлампий. Тарас. Андриян. Захар. Савва. Иван. Серафим. Емельян. Фёдор. Лука. Дмитрий. Ларион. Юрий. Кузьма. Александр. Николай. Сергей. Иван. Виктор. Федот. Аркадий. Фёдор. Поликарп. Лев. Василий. Трофим. Афанасий. Ефрем. Тимофей. Михаил. Александр. Севастьян. Владимир. Семён. Ипат. Анатолий. Клим. Борис. Евгений. Артём. Евдоким. Еремей. Геннадий. Пётр. Григорий. Иннокентий. Александр. Степан. Никита. Антон. Богдан. Валентин. Дорофей. Андрей. Устин. Виталий. Сергей. Георгий. Василий. Валерий. Иван. Арсений. Фёдор. Александр. Юрий. Семён. Анатолий. Зиновий. Ефим. Владислав. Дмитрий. Григорий. Александр...
Страшась и сам своего внезапно необычайно обострившегося слуха, отец Александр находился на грани обморока: ему стало казаться, что вот-вот - и он услышит не только имена, но и сами судьбы стоящих пред ним измученных, униженных и оскорблённых!
Ловил обострённым слухом батюшка и явно не православные имена - Эдуард, Альберт, Марат. Они принадлежали некрещёным людям, но и этот грех - исповедование и причащение некрещеных - он жадно брал на себя, ибо не мог же он изгнать их из храма, ныне припавших к живительному источнику веры Христовой!..
Их окрестило горькое горе.
И лишь когда стал каждому по очереди отпускать: "Господь и Бог наш Иисус Христос благодатию и щедротами своего человеколюбия да простит тебе, чадо Николай... чадо Анатолий... чадо Иоанн... чадо Василий...>>, непривычно споткнулся: "...чадо Эдуард... чадо Марлен... чадо Альфред...>>
После этого приступили к таинству причастия, и вновь потянулись вереницею имена, имена, имена. И, каждому вкладывая в уста тело и кровь Христовы, батюшка сопровождал их частицею своего сердца, удивляясь, что это сердце никак не иссякает в нём...
А когда причащал тех, с не православными именами, испытал даже особенное счастье, говоря себе: "Пусть я погибну, но их потяну из болота!"
Но затем всё же сказал:
- Я, братья мои, взял сегодня на себя большой грех. Причастил вместе с крещёными и некрещеных. Ибо не могу же я разделить вас! Сегодня все вы едины. Но всё же, Эдуард, Марат, Марлен, Альберт и Альфред, коль уж вы вместе со всеми приняли тело и кровь Господа нашего, я должен буду вас окрестить. А если ещё есть некрещеные, но с православными именами, объявитесь.
И они, как дети, вытянули вверх руки. А некоторые подставили под локоть поднятой руки ладонь другой. Это особенно тронуло батюшку...
Он посчитал:
- Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Вот сколько! Да ещё этих пятеро. Двенадцать. Как по числу апостолов! Готовьтесь же: если теперь вас не покрещу, рискую в случае внезапной смерти прямиком попасть во ад!
Изможденные лица засветились улыбками.
Матушка в стороне всхлипнула. Следом за ней, отвернув край головного платка, утерли слезы и остальные женщины. Ева восторженно сверкала глазами, глядя на все...
Пройдя в алтарь, отец Александр тоже немного всплакнул, но постарался выйти на проповедь с таким видом, будто ему вообще никогда в жизни не доводилось проливать из глаз влагу.
- Причастников всех поздравляю с принятием таинства, - начал он и задумался.
Нужно было найти самые сильные слова, которые могли бы держать их в этой жизни ещё очень и очень долго. Обычно отец Александр никогда заранее не придумывал проповедь. Она исходила из него сама, а если этого не происходило, он ограничивался разговором о том, какой сегодня день по церковному календарю.
Но сейчас он ждал, что родится одна из самых главных проповедей в его жизни, и очень волновался.
Надо было говорить, а ему молчалось.
Однако никто не роптал, все в напряжённом ожидании смотрели на батюшку.
И они услышали:
- Что может быть тяжелее для воина, нежели гнёт плена? Смерть на поле боя легка и священна. Смерть от ранений тягостна, но тоже благословенна. Томиться в плену хуже, чем умирать от ран среди своих. Ужасно было отступление! Все вы потеряли свободу, перестав быть воинами, долгие месяцы томились, наблюдали смерть своих товарищей. Но вы дожили до сегодняшнего светлого праздника Пасхи. И сегодня вы снова - воины! Вы вернулись в строй. Отныне вы - воины Христовы, его рядовые. А я - полковник в сем войске. Отец Александр Ионин. Протоиерей. Формально вы остаётесь в подчинении у тех фельдлебелей с собаками. Но духовно отныне вы - моё войско. А надо мною возвышаются величественные фигуры - фельдмаршалы Александр Невский, Дмитрий Донской, Дмитрий Пожарский, Михаил Кутузов, генерал Дмитрий Скобелев, генералиссимус Александр Суворов и другие великие русские герои, великие воины. Ближе всех к нам, конечно, Александр Невский, потому что совсем недалеко отсюда, от села Закаты, где мы находимся, берега Чудского озера, место, где он разгромил псов-рыцарей известной вам национальности. Где он под лёд их пустил! И скоро, братья мои, исполнится ровно семьсот лет от того события. А выше всех над нами - верховный главнокомандующий. Сам Господь Иисус Христос. Вот какая у нас иерархия, дорогие братья. Так что отныне у вас новый устав. И согласно ему вам не дозволяется отчаиваться и унывать! У всех вас, мои хорошие, есть матери, которые проплакали свои глаза, думая о вас. Которые молятся денно и нощно о вашем спасении. И которые, конечно же, спасут вас, издалека отогрев своими сердцами!
При слове о матерях многие из новоназванных воинов отца Александра не выдержали и прослезились - проняло.
С трудом отец Александр собрал силу воли в кулак и вернулся от волнующегося перед ним людского горя к радости Пасхи.
- С праздником вас, дорогие мои воины! Христос воскресе! - воскликнул он, воздымая над собой крест.
- Воистину воскресе! - мощно отозвалось его войско.
Трое немецких охранников, только что вошедших в храм, оторопели от такого дружного возгласа. Они вошли глянуть, скоро ли всё тут кончится. И вдруг увидели, что это человечье стадо, которое они столько времени били, оскорбляли, втаптывали в землю, состоит не из потерявших достоинство животных, а из живых людей. И они представляют собой грозную силу!
- Шапки долой! - властно крикнул на немцев отец Александр. - Снять головные уборы!
В церкви пронеслось смятение.
Пленные стали показывать немцам, что нужно сделать, и неожиданно немцы с покорностью расстегнули ремешки, сняли каски, а затем и надетые под касками шерстяные шапочки.
- А теперь, дорогие мои воины, подходите, целуйте крест и получайте праздничные подарки, которые собрали для вас добрые жители нашего села и окрестностей, - сказал отец Александр.
Подарки были сложены возле алтаря и тщательно накрыты. И всё же нередко от этой горы, накрытой скатертями и одеялами, отрывался запах съестного, упорхивал ласточкой вглубь храма, и голодные люди невольно принюхивались, оглядывались, искали взорами: откуда доносится дивный запах?
Священник сдернул покрывало - и все увидели, что там лежат груды одежды, стоят узлы с хлебом, куличи, связки вяленой рыбы, кадушка мочёной антоновки, корзины с пасхальными яйцами-крашенками, выкрашенными луковой шелухой. Их подносили батюшке, и после того, как каждый из пленных подходил и прикладывался к кресту, отец Александр брал по два яичка и дарил, дарил, дарил...Узники шли мимо Торопцева, дьякона Олега, матушки Алевтины, певчих, Гуляева и Евы, и те давали им еду и одежду.
Никто не остался обделенным.
Потом христосовались. Все, стоявшие рядом друг с другом, как положено, троекратно целовались со словами "Христос воскресе!" - "Воистину воскресе!", и подходили к батюшке, а отец Александр похристосовался с каждым из этих людей, впервые отогретых душой и телом за всё время их пребывания в фашистском плену.
49
На другое утро матушка Алевтина совершила открытие:
- Отец Александр! Да у тебя борода почти совсем побелела!
Надо сказать, батюшка после вчерашней службы прихворнул. Чуть его войско увели обратно в Сырую низину, отца Александра стал бить озноб. Алевтина Андреевна выдала ему немного самогонки, он выпил, уснул и проспал с трёх часов дня до самого утра, как убитый.
- Удивляюсь, как это я сама не поседела, - говорила теперь матушка. - Мы все слушали твою проповедь ни живые ни мёртвые. А уж когда ты крикнул: "Шапки долой!", тут я чуть не умерла на месте. Армагеддон ты устроил, чистый Армагеддон! Хочешь, чтоб нам всем объявили абшид?
- А ведь хорошо, Aлюшка! - воспрянул отец Александр. - Хорошо всё вчера получилось! Ведь ты подумай, все исповедовались и причастились! Лапушка моя!
- И грех получился тоже на твою седую бороду! - не унималась матушка, улыбаясь на ласковые слова мужа. - Исповедовать и причащать некрещеных-то, а?
- Яволь, герр фрауляйтер! - отозвался отец Александр. - Целиком и полностью согласен. Грех. Но я впервые осознал такое понятие, как "сладость греха". Мне от этого греха сладко, Аля.
- Да ведь существуют церковные директивы...
- Но существуют и коррективы сердца! И на каждую директиву можно найти исключение. Вспомни: даже святые старцы ели мясо в Великий пост, чтобы не обидеть хозяев жилища, которые угощали их последним кусочком, который был в доме. Вот вчера и у нас было такое благое исключение.
- Теперь надо поскорее окрестить тех двенадцать.
- Абгемахт!
- Полковник Ионин... - засмеялась матушка.
50
Но лагерное начальство не спешило отпускать к отцу Александру двенадцать человек для крещения. Оно считало, что военнопленным и так была дана сильная поблажка. Нужно было вновь просить полковника-благодетеля.
А он как раз и объявился. После утренней службы, в субботу восемнадцатого апреля, бодрый и сосредоточенный, Иоганн Фрайгаузен подкатил к храму отца Александра на автомобиле и позвал с собой в путешествие. Взяли и Николая Торопцева.
- И куда мы едем? - спросил батюшка уже в дороге.
- Прокатимся тут недалеко, - улыбался Фрайгаузен. - Как прошла служба?
- Великолепно. Сегодня ведь знаменательный день. По старому стилю пятое апреля. И в проповеди я говорил об Александре Невском. Даже высказал дерзкое предположение, что когда-нибудь этот день будет всенародным праздником, днём Ледового сражения.
- А как вы думаете, отец Александр, кому сейчас помогает ваш небесный покровитель? - спросил полковник Фрайгаузен.
- М-м-м... - замялся с ответом "полковник Ионин".
- Ну ведь не атеистам-большевикам, правильно? Не Сталину с Берией, не Молотову с Калининым, так?
- Наверное...
- А если я скажу так: сегодня Александр Невский на нашей стороне? Что молчите?
- Думаю, - еле выговорил батюшка.
- Думать тут нечего, - бодро продолжал Фрайгаузен. - Немецкая армия сейчас несёт России спасение от безбожников. Всюду открываются и возрождаются храмы. Народ принимает святое крещение. Сколько у вас в храме уже крестилось?
- Двенадцати не хватает, - встрепенулся батюшка.
Но Фрайгаузен не обратил внимания: каких двенадцати, до чего не хватает? Он продолжал развивать свою мысль:
- Вот! Огромные цифры вернувшихся в лоно Церкви. Так за кого же быть святому православному князю Невскому? За жидов-коммунистов, задумавших уничтожить Православие, или за нас, арийцев, его возрождающих?
- А почему, Иван Фёдорович, вы завели этот разговор именно сейчас? - спросил отец Александр.
- Так ведь сегодня - Ледовое побоище, - ответил Фрайгаузен. - И именно сегодня получены донесения о том, что Красная Армия полностью разгромлена. Подо Ржевом.
- Помнится, уже играли тимпаны и гусли. Когда говорилось, что взяли Москву, - заметил отец Александр нарочито смиренным голосом.
- Да, тогда мы погорячились, - согласился Фрайгаузен. - Рановато порадовались. Так ведь из Сибири пришли свежие части, ударил неслыханный мороз! Вот войска вермахта и были отброшены от Москвы. После этого Красная Армия стремительно бросилась в наступление - большевикам показалось, что мы сломлены. Но! Есть такая игра - футбол. В Германии она весьма распространена. Русские в футбол играют плохо. - Фрайгаузен самодовольно усмехнулся. - Когда сборная России впервые встретилась со сборной командой Германии, русские проиграли с позорным счётом двадцать - ноль. Так вот, в футболе бывает, что атакующая сторона так увлекается атакой, что забывает об обороне, и на том может потерпеть сокрушительное поражение. Это и случилось подо Ржевом. Там сформировался главный коммуникационный узел центрального направления советско-германского фронта. Можно сказать, именно подо Ржевом произошла главная битва этой войны! Сегодняшнее Бородино! И Красная Армия полностью разгромлена. Она потеряла подо Ржевом миллион человек убитыми и пленными, тысячу танков, несколько тысяч орудий, полтысячи самолётов. Всё! Это конец войны. После таких поражений не поднимаются. В ближайший месяц германская армия войдёт в Москву и Ленинград, выйдет к берегам Волги, на ось Архангельск-Астрахань. Дальше нам идти и не надо. Большой Уральский вал защитит нас от восточных варваров.
- А если снова придут сибиряки? - спросил Торопцев.
- Получат по зубам, - парировал Фрайгаузен. - Сибирь достанется японцам.
- Напрасно разбрасываетесь, - сказал отец Александр. - Богатая земля.
Сообщение Фрайгаузена об окончательном разгроме Красной Армии придавило его, но теперь уж он не спешил отчаиваться."Слепой сказал - посмотрим!" - подумал батюшка. А вслух произнёс:
- В футбол, может быть, и впрямь немцы лучше...
- Вы полагаете, как я вижу, это опять блеф, - проницательно продолжил Фрайгаузен. - Но вы скоро убедитесь: на сей раз большевикам капут.
- В связи с этим, - смекнул батюшка, что самый момент, - нельзя ли похлопотать о смягчении участи русских военнопленных в лагере "Сырая низина"? Благодарю, что с вашей лёгкой руки они у меня в храме были на торжественной службе в день Пасхи. Но, как выяснилось, из них многие не крещены до сих пор, хотя и очень хотели бы... Я обратился к коменданту Шмутцу с просьбой отпустить их ко мне для совершения таинства, но до сих пор не получил ответа. А между тем, сами знаете, в каких невыносимых условиях они находятся. Ведь они могут умереть некрещеными!
- Не беспокойтесь, батюшка, - с улыбкой оглянулся Фрайгаузен. - Я скажу Шмутцу. А вообще, в ближайшие месяцы после капитуляции Сталина узников концлагерей станут потихонечку отпускать на все четыре стороны. Точнее, им будут давать вид на жительство, чтобы они могли работать на благо великой Германии. Сейчас ежедневно в плен сдаются десятки тысяч красноармейцев. Взгляните, какие им выдают пропуска.
Он протянул на заднее сиденье отцу Александру и Торопцеву листок, на котором была изображена голова Сталина, срезанная серпом и сверху побиваемая молотом. Рядом с головой - расшифрованная надпись "СССР":
Смерть
Сталина
Спасёт
Россию!
Далее шёл текст: "С одним пропуском на сторону германских войск может перейти неограниченное количество командиров и бойцов! Приказ Сталина о преследовании семей, переходящих на нашу сторону командиров и бойцов, - невыполним. Германское командование не публикует списков пленных. Поэтому не бойтесь сталинских запугиваний".
"ПРОПУСК
Пред`явитель сего переходит на сторону Германских Вооруженных Сил. Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший приём, накормят его и устроят на работу. Переходить на сторону Германских войск можно и без пропуска: мы и в этом случае гарантируем хороший прием".
- Так что никаких больше концлагерей, - радовался Фрайгаузен. - Сдался в плен - получай вид на жительство и работу.
- Хорошо бы побыстрее моих освободили, - пёкся батюшка, - а то ведь мрут! Мороз никак не уходит.
- Кстати, про мороз. - Фрайгаузен поднял вверх указательный палец. - Всё происходит точно так же, как семьсот лет назад. Зима на удивление затягивается. Ведь тогда тоже был апрель, а бились на льду!
Вскоре машина выехала на берег обширного озера. Ещё когда проезжали село Самолву, отец Александр догадался, куда они путь держат, и сейчас лишь изобразил удивление:
- Неужто на то самое место приехали?
- Так точно. Прошу, - Фрайгаузен помог священнику выйти из автомобиля.
Они отправились вдоль высокого берега, глядя на расстилающуюся гладь озера, покрытую снегом, которую кое-где ветер вылизал до ледяных залысин. В лицо задувало, солнце тщилось пробиться сквозь серые облака и не могло.
- Вот видите, - говорил Фрайгаузен, - всё точно так же, как тогда. И лёд способен выдержать на себе два войска, но может и проломиться в иных местах. А значит, природа подготовила сегодня встречу Александру. Значит, он где-то здесь незримо присутствует. Вот сейчас бы привезти сюда всех красных командиров, да и пустить их под лёд! Это было бы глубоко символично!
Отец Александр и Торопцев приостановились, полковник прошёл немного вперёд, и батюшка произнёс:
- Боже мой! И это говорит человек, который сделал для нас столько доброго! Неужели они все такие?..
- Мне кажется, он выпил, - предположил Николай Николаевич.
- Ну, где ты, Солнце земли Русской? - глядя в низко нависшее небо, воскликнул вдруг Фрайгаузен.
В тот же миг, разрушив прочные ряды облаков, солнце вырвалось и сверкнуло яростно. Фрайгаузен оступился и неловко упал лицом в снег.
- И поделом! - вырвалось у отца Александра.
Полковник с хохотом вскочил на ноги, поднял и надел фуражку:
- Силён, силён князь Невский!
Вдруг вдалеке зазвучали выстрелы, пули пролетели со свистом, будто железные кольца по стальным натянутым проводам, нанизывающим на себя всю округу. Шофёр Фрайгаузена рванул машину, быстро подъехал.
- Скорее! - крикнул полковник, распахивая дверцы и прыгая на переднее сиденье. Батюшка и Торопцев тоже запрыгнули на свои места.
Автомобиль помчался прочь. Фрайгаузен изготовил пистолет и лихорадочно оглядывался по сторонам. Выстрелы били, пули свистели рядом с автомобилем. Одна из них даже ударила в задний капот - салон машины туго и тупо дрогнул.
- Не хватало в такой день погибнуть от наших, - засмеялся отец Александр.
- Партизаны - не наши! - возразил Фрайгаузен. - Это бандиты, выродки! Убивают православных.
Стрельба ещё слышалась, но уже где-то вдалеке.
Солнце скрылось, поднялся сильный ветер, качавший голые деревья.
Обратно в Закаты ехали молча.
51
Вмиг унеслась прочь зима!
Весна пришла дружная, и в начале мая трудно было себе представить, что всего две недели назад лежали снега, озера и реки еще не сняли с себя лёд!Всё преобразилось, окрасилось в нежно-зелёные тона. В воздухе с утра колыхалось томное марево весны, заставлявшее стариков вспоминать молодость, а молодых напрочь забывать, что где-то есть какая-то война.
Но тяжело приходилось тем, кто недавно потерял любимого или любимую. Тем, кто не мог предать память о самом дорогом для себя человеке, полюбить другого...
52
Полуостров, отделяющий Псковское озеро от Чудского, реденько покрыт лесами. Между двумя большими озёрами здесь лежит ещё маленькое, в старину его называли Узмень, сейчас - Тёплое озеро. Здесь и впрямь вода теплее, чем к северу и югу. Этой особенностью здешней природы некогда и воспользовался князь победоносец, сумев оттеснить тевтонских рыцарей с ещё крепкого льда Чудского озера на уже хрупкий лёд Узмени.
Всего в семи километрах от того места, в небольшом лесу, окружённом селами и деревнями Самолва, Замошье, Чудская Рудница, Чудские Заходы, Луг, Казаковец и Таборы, прятался небольшой, под стать лесу, партизанский отряд.
Уже с середины апреля стали стекаться люди. Вместе с командиром, товарищем Климовым, пришёл из Закатов и Алексей Луготинцев. Явился Клещёв - один из тех, кто первым начинал в здешних местах партизанить, маленький и злобный.
Явилось и крепкое пополнение - двое бравых бойцов, Табак и Муркин. Это не прозвища у них были такие, а настоящие фамилии. Игорь Муркин был из местных, из Чудских Заходов, а Сашка Табак из большого села Серёдки, что километрах в сорока отсюда. Там-то леса были погуще и пообширней, и тоже имелся партизанский отряд, но Табак испытывал сильную любовь к краеведению, чтил память Ледового побоища и оттого перекочевал к Климову, можно сказать, по идейным соображениям - хотел громить немцев и эстонцев там, где это делал семь столетий назад Александр Невский. Он высчитал, что восемнадцатого апреля исполнится ровно семьсот лет, и сильно захотел побывать в этот день на том самом месте. Втроём - Луготинцев, Табак и Муркин - они и отправились на озеро. Какова же была их радость, когда вдалеке, на берегу озера, они увидели немецкую машину, прогуливающегося фашистского офицера, а рядом с ним двоих русских - один из них поп, а про второго Табак сказал:
- А это просто из бобиков.
- Не говори так, - возразил Луготинцев. - Это хороший человек. Торопцев. Его убивать не будем. Возьмём с собой в отряд. Он с нами вместе воевать станет.
Машина была одна, дурак-немец не позаботился о хорошей охране, как видно, предполагая, что пока держатся морозы, партизаны не зашевелятся. Можно было подкрасться поближе, но Муркин дал оплошку - выстрелил раньше времени. Из-за этого обстрелянные успели запрыгнуть в машину и уехать! Так что трое молодых партизан без толку потратили патроны. Но напугали, и то хорошо. Все же отметили годовщину Ледового побоища!
- Ничего, я этого попа ещё достану, - весело пообещал Лёшка. - Он у нас в Закатах мракобесие своё разводит, немцам сапоги лижет...
53
Но прошёл месяц, прежде чем он вознамерился исполнить зарок.
Вокруг пела весна, пела о любви, но для партизана Луготинцева та песня была скорбная, потому что не мог он предать Машу, свою любовь к ней!
Песни весны лишь сердили его, раздражали и злили.
- Как хорошо, - бормотал отец Александр, едучи на велосипеде по дороге через лес. - Как упоительно хорошо, Господи! Когда же наступит "на земле мир, в человецех благоволение"?
Природа дышала теплом, шелестела листва. Священник отец Александр Ионин ехал к своему войску. До сих пор ему так и не дали окрестить тех двенадцать, и он колесил туда снова просить об этом. От села Закаты до лагеря в Сырой низине было часа полтора пешего ходу. Батюшка на велосипеде проделывал это расстояние и за полчаса, и за сорок минут. Пересекать лесные дебри, конечно, страшновато. С начала мая проснулись партизаны, нападали не только на немцев, но и на мирных граждан, которых они подозревали в сотрудничестве с немцами, хотя чаще всего никакого сотрудничества не было и в помине. Недавно батюшку возили в Гологляг отпевать там одного старичка, зверски исколотого в лесу штыками.
Правда, Николай Николаевич однажды высказал такое предположение, что это чинят сами же немцы, дабы разжечь ненависть к партизанам. Кто их разберёт теперь? Война - она заставляет и так подличать.
- Стой, поп! - вдруг прервал раздумья отца Александра чей-то весьма недружественный голос. Батюшка остановился.
Из леса на дорогу вышел закатовский парень Лёша Луготинцев, оглянулся по сторонам и добавил:
- Стой. Ты уже приехал куда надо.
- Здравствуй, Алексей Божий человек, - приветливо откликнулся отец Александр, слезая с велосипеда. Он обомлел, поняв всё, и старался как можно скорее вернуть самообладание, стряхнуть с ног проклятую трусость. А она именно в ногах у него находилась - они стали ватными и тяжёлыми...
- Это ты у нас Божий, - сказал Луготинцев мрачно. - А я - советский человек, понятно?
- Понятно.
- Это хорошо, что понятно. Давно я мечтал так повстречаться. И вот, наконец...
Он ещё раз оглянулся по сторонам и сунул руку в карман за пистолетом.
- Так ты исповедоваться хочешь? - спросил отец Александр.
- Это с какого рожна? - усмехнулся советский человек.
- Я так понимаю, ты собираешься убить меня.
- Молодец. Тепло. Я б даже сказал, горячо. - Пистолет покинул карман и сверкнул на солнце потусторонней воронёностью.
- Ну а коли так, то перед тем, как казнить меня, ты мне расскажешь, что, да как, да почему. Верно?
- Можно и рассказать.
- Вот и будем считать, что это твоя исповедь. Сядем вон там, на сухом пригорке.
- Ну-ну. Давай, пока никого нет.
И они сели друг с другом рядом. Луготинцев держал пистолет, целясь батюшке в ногу.
- Ну и чем я тебе так не угодил? - спросил батюшка простодушно.
- Ты мне? А всем, - ответил убийца. - Ты напакостил в самую серёдку моей жизни! Туда, где если кто напакостит, то я того на куски рвать буду.
- Ох! Да как же я так? Когда успел?
- Слушай и не перебивай меня, поп, раз уж взялся слушать! Ты откуда взялся здесь такой? Кто тебя звал сюда, балаболку? Кому ты здесь нужен? А я скажу, кому. Немцам. И предателям Родины. Между прочим, это я обстрелял тебя и твоего немца. А было это в день Ледового побоища. Знай это. Здесь - моя земля, и немцу по ней не ходить. А заодно и тебе с ним. Я родился и вырос в Закатах. Здесь у меня была первая и последняя любовь - Маша Торопцева.
- Николай Николаича...- Дочка. У нас был клуб имени товарища Кирова. В том клубе я ей в любви объяснился. Мы поклялись вечно любить друг друга. Я ушёл в армию, а она меня ждала. Но пришли немцы. Фашист застрелил её на озере... Я бы в том клубе потом сделал мемориальное стекло: Мария Торопцева, погибла от рук немецко-фашистских захватчиков. Но тут появился ты и осквернил то, что было для меня свято - клуб нашей любви. Ты превратил его в свою церковь. У людей отобрал радость. Так что ты не только передо мной, ты перед всеми людьми виноват! Ты призываешь их служить врагу. И потому я тебя убъю!
Луготинцев нажал на курок. Пистолет выстрелил. Пуля пролетела в вершке от ноги батюшки. Испуг в отце Александре вспыхнул ярко и болезненно, но в следующее мгновение внезапно и погас, уступив место отрешённому спокойствию.
- Что ж не сразу в меня? - спросил батюшка.
- Не боишься смерти-то? - улыбнулся Луготинцев.
- Боюсь, - спокойно отвечал священник. - Хотелось бы ещё много для людей... Но если пришёл мой час, то и слава Тебе, Господи!
- А ты крепкий старик, уважаю, - сказал партизан. - Одного тут казнили, так он в ногах ползал, сволочь. А до этого наших сдавал немцам. Об их жизнях не думал, гад. Но ты не думай, тебе твой гонор не поможет. Наступает последняя минута. Молись своему Богу, поп!
Отец Александр встал. Не спеша перекрестился.
- Прежде, чем совершишь задуманное, разреши, я хотя бы отпущу тебе все твои грехи.
Луготинцев с удивлением посмотрел на священника и вдруг усмехнулся:
- Валяй!
Отец Александр отцепил от багажника велосипеда свой саквояж, достал оттуда поручи и епитрахиль. Поручь надел в спешке только одну, а, надевая епитрахиль, так и ждал второго выстрела, но он не грянул. Батюшка подошёл к Луготинцеву. Тот держал его на мушке. И в таком неправдоподобном положении отец Александр накинул Лёшке епитрахиль на голову. Впервые ему приходилось отпускать грехи под дулом пистолета!
- Господь и Бог наш Иисус Христос благодатию и щедротами своего человеколюбия да простит тебе, чадо Алексей, вся согрешения твоя, включая и задуманный грех убийства священника Александра, и аз недостойный протоиерей властью мне данной прощаю и разрешаю от всех грехов во имя Отца и Сына и Святаго Духа. - И он перекрестил ему голову, как и полагалось в таких случаях.
Луготинцев вдруг оторопел и обмяк, словно некая неожиданная и сильная мысль пронзила его. Он сидел, смотрел на священника, продолжая целить в него дулом пистолета, но не стрелял, медлил. Отец Александр снял с его головы епитрахиль и снова заговорил:
- А знаешь ли ты, Алексей, что твоя фамилия имеет отношение к Александру Невскому? Ведь в его дружине был такой богатырь - Костя Луготинец. Пал смертью храбрых в сражении на Неве. И не случайно так дорог тебе твой клуб. Ведь он изначально был не клуб, а храм во имя святого благоверного князя Александра Невского, который бил немецких псов-рыцарей. Можно сказать, это не просто церковь, а штаб. Только начальник этого штаба сам Александр Невский. Потом при советской власти храм превратили в клуб имени Кирова. Получилось, что Александра Невского выгнали из его штаба и туда посадили товарища Кирова. А разве товарищ Киров громил захватчиков земли Русской? Разве можно его поставить на одну доску с Александром Невским? Суворовым? Кутузовым? Нет, не можно. Вот я и восстановил справедливость. И вовсе не немцы меня сюда поставили, а сам мой небесный покровитель Александр Невский. И не только мой, но и твой. Ведь ты Алексей. А когда перед самой смертью князь Александр принял монашеский постриг, то ему было присвоено иное имя - Алексей. Стало быть, он и мой, и твой тёзка. И командир. Этот год - его год. Немцы говорят, что они победили подо Ржевом и теперь Красная Армия разгромлена. Но я не верю. С нами Александр Невский, и в год семисотлетия Ледовой битвы он поможет нам. В этом году переломим мы хребет Гитлеру, Алёша! С нами князь Невский. Вот почему так дорог тебе дом командира, вот почему именно там тебе хотелось объясниться в любви к Маше. Погляди, и отец её во всём помогает мне. Он-то чувствует, где теперь Маша.
- Где? - спросил Луготинцев.
- Там, где все лучшие люди России. Где Суворов и Александр Невский, где погибшие твои товарищи по оружию. Туда же ты и меня сейчас направить решился. С удовольствием присоединюсь к этому высочайшему обществу! С Машей твоей повидаюсь. Учти, раньше, чем ты, её увижу. Можешь теперь стрелять. Слава Тебе, Господи!
И отец Александр троекратно перекрестился, держа в левой руке наперсный крест.
Луготинцев встал с пригорка и с удивлением смотрел на приговоренного к казни священника.
- Ну, поп, ты даёшь! - усмехнулся он. Медленно положил пистолет в карман. - Скажи спасибо Александру Невскому...
И зашагал обратно в лес.
Отец Александр некоторое время стоял словно каменный. Потом медленно сел на велосипед, медленно поехал дальше.
Некоторое время он колесил без мыслей и чувств. Потом на него нахлынуло. Он вдруг обмер, перестал крутить педали, велосипед ехал-ехал, да остановился, и батюшка упал вместе с ним на бок. Полежал-полежал, поднялся, сел на пригорок. Мысли путались в голове. Он бормотал:
- Чудо послал!.. Как благодарить Тебя, Господи!.. Хотел тех, а крестил этого... Ведь я, можно сказать, крестил... От греха спас... Велика милость Твоя, Боже мой!..
54
Лёшке было не радостно. Он недоумевал, как это получилось, что он отпустил попа. Не убил, даже не намял ему боков. Одурачил его поп, будто каким-то облаком обволок, загипнотизировал, не иначе! Да ещё купил тем, что раньше увидит Машу на том свете... Лютая злость вскипала в душе Алексея, причем не столько на попа, сколько на самого себя.
В отряде он никому не рассказал о случившемся. Да и как такое расскажешь? Не поймут, засмеют, а то и, чего доброго, осудят.
Каждый день он помногу раз вспоминал ту встречу, все поповские слова по косточкам разбирал. И теперь уже другое злило его - что всё больше и больше чувствовал он себя во власти этого лысоватого седеющего попа с такими детскими и озорными глазками, напевным голосом, окающим ярославским говорком.
55
В июне снова пришли эстонцы. Явились, чтобы разогнать партизан, но партизаны сами несколько дней от души гоняли их по всей округе вблизи места Ледового побоища. Вояки они оказались никудышные. Одни остались валяться в лесной траве, другие потонули в болоте, третьи еле унесли ноги, несолоно хлебавши.
56
Петровым постом пришла к отцу Александру нежданная радость: в гости к нему нагрянул не кто-нибудь, а сам митрополит Сергий Воскресенский! Подъезжая на автомобиле, тот стал свидетелем потешной сцены: протоиерей, держа осанку и думая о чём-то своём, шёл из церкви домой со стопкой книг, и на подходе к дому был атакован красивым молодым козлом, серебристо-голубой окраски с белоснежными ногами и кудрявым лбом, украшенным сильными рогами. Козёл атаковал священника подло, сзади, стараясь больнее подцепить под мягкие ткани.
- Ах ты, Робинзон! - воскликнул батюшка. - Да что же ты делаешь? Непочтительный ты козёл!
В следующий миг он увидел подъехавшую машину, выходящего из неё смеющегося митрополита и весь засиял:
- Батюшки! Высокопреосвященнейший!
Щёки его вмиг раскраснелись от счастья, он пошёл под благословение митрополита, но тут козёл снова напал на него сзади.
- Робинзоша! Ну как тебе не стыдно! До чего же ты непочтительный козёл! Ведь я - лицо духовного звания, ко мне сам митрополит пожаловал, а ты!..
Сергий, благословляя отца Александра, продолжал смеяться. Потом утирал уголки глаз краем широкого рукава.
- Извольте видеть данного разбойника! - указывал отец Александр на козла. - Во всём себя ставит мне поперёк! Началось с того, что его дали мне в качестве козы. Была пятница, и я назвал козу Пятницей. Но вскоре выяснилось, что это как раз не коза, а козёл, и я переименовал его в Робинзона. Красивый вырос козлик, но совершенно непочтительный.
- Не признаёт в тебе протоиерея?
- Не признаёт! Вот, извольте видеть, снова нацеливается меня боднуть. Робинзон! Робинзоша!..Митрополит поел с удовольствием матушкиного постного борща, жареных окуней, попил земляничного квасу. Потом позвал отца Александра прогуляться по ближайшему лесу. С чего бы это?
- Далеко гулять не будем, - объявил митрополит, когда они вошли в чащу. - Вот письмо тебе, батюшка, от твоего сына.
Отец Александр чуть дара речи не потерял:
- Как письмо? Как же оно попало?
- Через верных людей я попросил связаться. Мне привезли из Москвы. Прочти да потом сожги. Если найдут, нехорошо будет. Сам понимаешь. А теперь проводи меня до машины, поеду я дальше. В Нарву путь держу.
57
Дома отец Александр уединился и прочитал письмо от своего старшего сына Василия, служившего в храме Рождества Христова в селе Измайлове, на восточной окраине Москвы. Он писал о том, что осенью их бомбили - бомбы падали неподалёку от его церкви, но ни одна не задела храм, хотя двоих прихожан пришлось отпевать - убило осколками.
Немцы в Москву не прошли.
Есть в Москве нечего, кое-как перебиваются люди, но ещё хуже - в Ленинграде, где остался второй сын отца Александра - Димитрий. Он пишет, что в городе на Неве настоящий голод.
А вот третий батюшкин сын, Андрюша, ушёл на фронт, писал, что идёт большое наступление на Ржев, он там воюет, но с февраля писем от него не получали.
Совсем неясная судьба у самого младшего, Даниила, он служил в Севастополе, который сейчас осаждают немцы...
Когда Василий писал своё письмо, он ещё не знал, что четвёртого июля героическая оборона Севастополя закончилась: гитлеровцы взяли город, среди защитников которого был и младший батюшкин сынок.
А отец Александр о взятии немцами Севастополя знал - в Закатах с весны работала система радиоточек, немцы вовсю вещали, бравурно докладывая об очередных своих победах. Батюшка ежедневно с болью в сердце молился о судьбах своих сыновей и особенно о Данилушке.
Письмо отец Александр дал прочесть матушке Алевтине, а потом сжёг в печке.
58
Лишь на Петра и Павла комендант Шмутц отпустил из Сырой низины людей для крещения. Кроме них отец Александр выпросил ради такого праздника всех именинников. Петров насчитывалось пятеро, Павлов столько же.
- А в прошлый раз Павлов было четверо, - удивил всех отец Александр. - Один новенький. Так? Вот тебя в Пасху не было.
- Правильно, меня недавно сюда перевели, - улыбнулся пленный.
- А вы что, всех запомнили? - удивился другой.
- Запомнил. Ты Пётр, ты тоже Пётр, ты Павел. Пётр, Пётр, Павел, Павел, Павел, Пётр, - всех пересчитал батюшка. - Теперь некрещеных. Эдуард, Альфред, Степан, Олег, Василий, Иван, Альберт, Роман, Евгений, Геннадий, Марат, Марлен. Правильно?
- Правильно!
- Вот это да!
- А что за имя такое Марлен? Вроде на женское похоже?
- Нет, отец Александр, это означает Маркс-Ленин.
- Скажи на милость! Сразу оба! А где же Сталин? Шучу. Предлагаю Марату, Марлену, Альфреду, Альберту и Эдуарду в честь праздника стать Петрами и Павлами, на выбор, кому кем захочется. Остальных окрещу теми же именами, которые у них сейчас. Но если есть возражения, готов их принять.
Возражения были. Марлен захотел в крещении быть Владимиром, Альфред - Александром, Марат - Максимом, Альберт - Алексеем, и лишь Эдуард согласился стать Павлом.
Уже имевшие православные имена менять их не собирались.
Иваном оказался тот самый, которого на Пасху били у входа в храм. Сейчас у него снова были на лице синяки.
- За что же тебя лупят постоянно? - спросил отец Александр.
- Рылом не вышел, - пожал тот плечами.
Крещение происходило посреди храма. Видя смущение крещающихся, батюшка удалил женщин. Остались только Торопцев, Роман Исцеленное Ухо и дьякон Олег.
Напротив аналоя поставили огромную кадку, наполнили её водой. Для каждого новокрещённого отец Александр приготовил свежее нижнее бельё и крестики. Окуная, с болью в душе наблюдал истощённые тела, худые руки и ноги, выпирающие кости грудной клетки. У всех - синяки, царапины, кровоподтёки...
Хорошо было бы истопить им баньку! Но на такую милость начальство Сырой низины не расщедрилось, отведя жёсткое время - один час сорок пять минут на всё про всё.
Охранники с собаками стояли вновь вокруг храма. Двое вошли внутрь и следили за происходящим. Отец Александр на сей раз вежливо подошёл к ним и попросил:
- Шапонки свои снимите, будьте любезны, битте. - И показал, что нужно сделать. Те неохотно исполнили просьбу русского попа.
Первое время стояли молча, лишь потом им сделалось скучновато, начали переговариваться между собой и даже посмеиваться, на что отец Александр прикрикнул:
- Эй, там! Нихт ха-ха-ха! - И погрозил пальцем.
Они и присмирели, как школьники.
Трогательно было видеть, как после совершения таинства новые Христовы воины рассматривали у себя на груди крестики. Многим великовато оказалось нижнее бельё, но и за него благодарили, смущенно принимая от батюшки благословение.
- Ну вот, - говорил отец Александр, - теперь вы полноценные бойцы моего войска.В довершение всего сам комендант лагеря майор Шмутц пожаловал в храм. Для разговора с ним батюшка кликнул Алевтину Андреевну, и та перевела, что комендант доволен заботливым отношением священника к пленным соотечественникам и разрешает два раза в неделю привозить в лагерь обеды, о чём отец Александр доселе не раз просил.
59
Когда начали собирать продукты для этих обедов, появился новый помощник - тот самый учитель математики, геометрии и физики Комаринский, который однажды сопровождал батюшку во Псков. Теперь он стал посещать храм и признался отцу Александру:
- А знаете, как получилось моё воцерковление? Я сам дошёл. А если бы вы мне тогда стали доказывать, пропагандировать... Я бы, может, ещё очень не скоро добрёл. Спасибо вам, батюшка.
Он готовился к открытию школы первого сентября и полностью поддерживал отца Александра в том, что нужно ввести новый предмет - закон Божий. Даже обещал помощь в ведении этого предмета.
Обеды удалось наладить.
- Наша организация будет называться "Русский Красный крест", - говорил батюшка.
Два раза в неделю в Сырую низину приезжала подвода с двумя большими флягами супа - борща или горохового.
За весь август в лагере не умерло ни одного человека.
60
Жизнь перепутывала радости и огорчения.
Эстонцы, которых заметно поубавилось в боях с партизанами, в один прекрасный день покинули село Закаты: их отправили куда-то ещё, говорили, что на фронт - дырки затыкать.
Не успели вздохнуть свободно, радио объявило о том, что германская армия овладела Сталинградом и перерезала волжскую артерию. Наступление шло по всему югу и уже докатилось до гор Кавказа.
А в Знаменском, лежащем километрах в тридцати к востоку от Закатов, партизаны убили священника, отца Владимира.
Батюшке Александру отец Владимир не нравился. Он был заносчив, но это ещё куда ни шло, а вот зачем он так некрасиво произносил "Господу помолимся"? Почему-то отцу Владимиру казалось, что ударение надо ставить на последний слог, и получалось так:
- Господу памалимся-а-а!
Отец Александр однажды ему сделал замечание, когда гостил в Знаменском, на что тот дерзко ответил:
- Так в старину произносили.
И с чего он это взял? Непонятно...
Но теперь отец Владимир оказался мучеником за веру. Говорили, что прежде, чем его убить, партизаны вырезали кресты по всему его телу, и лишь потом прикончили ударом штыка в грудь.
Когда отца Владимира обнаружили, наперсный крест лежал у него во рту. "Неужели это он так зверствует?" - с печалью думал отец Александр о Луготинцеве.
Вскоре после этого убийства вместо эстонцев в село прибыл батальон кавказцев. Лихие абреки куда с большим усердием взялись за дело: прочёсывать окрестные леса да выкуривать оттуда партизан!
61
Тогда же, в канун Успения, в доме отца Александра появились Витя и Людочка. Произошло сие так: отец Александр сидел на террасе и зачем-то вычислял по глобусу с помощью линейки, каково расстояние от Закатов до Иерусалима. Вдруг он услышал дерзкий мальчишечий голос:
- Эй, мужик! Дай землю покрутить!
Отец Александр не сразу понял.
- Слышь, мужик, дай землю покрутить!
Тут он встал и подошёл к перилам террасы. Увидел лохматого мальчика в плохоньких одежонках.
- Какую землю? - спросил батюшка.
- Да вон у тебя! Которую ты линейкой мерял!
- А, глобус... - понял наконец священник.
Тут из кустов выскочила ещё и девочка:
- Не давайте ему землю крутить, лучше дайте нам чего-нибудь покушать!
- Откуда же вы такие?
Оборванные, исхудалые дети. Ему лет четырнадцать, ей лет восемь. В глазах - голодная тоска. Девочка одета в матросскую блузу, заношенную дочерна. Это особенно сразу тронуло сердце батюшки. Лицо у девочки взрослое, а одежда - ребёночная.
- Из Ленинграда мы, беженцы.
- А родители? Родственники?
- Родителей нет. Папу расстреляли перед самой войной за какой-то уклон, - рассказывал мальчик. - Мама в ссылке, писем нет. Мы жили с дедушкой и бабушкой под Ленинградом. Но они умерли от голода. А других родственников... мы не знаем, где они есть.
- А как вас величать?
- Величать - это что?- Как зовут вас?
- Я - Витя.
- А я - Людочка.
- А лет вам сколько?
- Мне тринадцать, - сказал мальчик.
- А мне шесть, - сказала девочка.
- А фамилия?
- Попадьины.
- Это хорошо. Перед матушкой будет козырь. А куда ж идёте-то?
- Туда, где больше хлеба. На юг.
- Считайте, что пришли, мои дорогие. Заходите, сейчас мы вас обедом накормим. Аля! У нас радость великая! Пополнение в семействе!
Так матушку постиг новый удар со стороны батюшкиного великодушия. Поставив детям большую миску постных по случаю Успенского поста щей и дав по куску хлеба, она отвела мужа в соседнюю комнату:
- Смилуйся, отец Александр! Этих-то куда? Чем кормить будем всю ораву?
- Совершенно не орава, а вполне умеренная семья! - сопротивлялся отец Александр. - Найдем, чем прокормить. Первоотшельнику авве Павлу Фивейскому птичка ежедневно приносила хлебец, и он бывал сытый. Так же и мы должны бывать сытыми, насыщаясь немногим.
- Ну мы же не отшельники! Ты службу служишь - в семь утра начинаешь, а к двум часам дня только всё завершаешь! Откуда у тебя сил будет, опомнись!
- Не спорь со мной, а позови-ка Николая Николаевича, он там дрова колет. К тому же, заметь, какова у нашего пополнения знаменательная фамилия - Попадьины. Твои, стало быть, будут.
- Мои... - проворчала недовольно матушка, но взглянула на детей и смирилась.
- А сейчас-то можно мне землю покрутить? - спросил Витя.
- Валяй! - махнул ему рукой отец Александр, и тот радостно уселся в углу, крутил и крутил землю - глобус, найденный отцом Александром в алтаре, когда храм ещё только-только переставал быть клубом.
Пришедшему на зов матушки Торопцеву отец Александр торжественно объявил:
- Слушайте мой манифест. Непочтительный козёл, имеющий благозвучное имя Робинзон, сильно изнурил меня своими нападками. Постановляю к празднику Успения Богородицы сие жестоковыйное животное истребить. И употребить во благо людей для насыщения отощавших телес с домашним тестом, называемым в кулинарии лапшой!
62
Отдав это распоряжение, отец Александр отправился побродить по лесу - пособирать подосиновиков... Непочтительного козла ему было жаль. Положа руку на сердце, в глубине души отец Александр любил забияк, непокорных, неподвластных чужой воле. Он даже находил в чём-то сходство между собой и Робинзоном! Поначалу ведь и он пытался смириться с германским нашествием как с неизбежным злом, ниспосланным русскому народу за его тяжкий грех цареубийства и вероотступничества. Но чем дальше, тем больше нарастало в нём сопротивление, и хотелось на каждом шагу подстерегать тевтонцев и - бодать их!
Бродя по лесу, отец Александр представлял себе, как поведут на казнь Робинзона, и тяжко вздыхал...
Вернувшись через пару часов с полной корзиной подосиновиков, он не застал дома ни Алевтину Андреевну, ни детей, всполошился, но оказалось, что матушка затеяла баню: и сами давно не парились, и ленинградцев следовало отмыть, да и праздник завтра. У бедных Вити и Людочки от долгого недоедания тела были сплошь покрыты какими-то нарывами, да и отмывать этих несчастных детей пришлось долго. Зато как светились их лица, в глазах читалось: "Не верим своему счастью!" Но произносить вслух свои восторги у них уже не хватало сил.
Отец Александр поспешил в хлев - и успел. Торопцев как раз тащил Робинзона на заклание. Робинзон упирался всеми четырьмя ногами и, казалось, говорил: "Вы что, ошалели? Я буду жаловаться в комендатуру!"
- Николай Николаевич, оставь его, - не вынес мучительного зрелища батюшка. Он-то надеялся, что казнь уже свершилась! - Пусть сей Варрава дальше живёт. Давай лучше Зигфрида.
- Безрогого! - удивился Торопцев. - Да он же кроткий такой, покорный.
- А оттого, что он жирней Робинзоши.
- Нисколько он не жирней.
- Не спорь, Коля, жирней! А Витя и Люда, видал, какие исхудалые, им нужно сейчас жирку.
Оставшись наедине с уцелевшим его милостью козлом, отец Александр сказал Робинзону:
- А ведь я спас тебя, дурака. Вместо тебя подставил кроткого Зигфрида. Потому что, как ни странно, люблю тебя, ирода. Только ты, непочтительный козёл, даже этого не примешь во внимание! Вижу по глазам, будешь по-прежнему бодать меня под афедрон...
63
Очень милые сердцу дети оказались эти беженцы. В праздник Успения отец Александр крестил их. Людочка тихая, молчаливая, всё время старалась помочь, подать, поднести. Выяснилось, что ей не восемь, а уже десять, и она немного отстала в развитии. А брат её, напротив, смышлёный и разговорчивый. В один из первых вечеров рассказывал:
- Однажды идём мы с папой по Невскому проспекту. А нам навстречу старенький священник. Меня только что приняли в пионеры, и я как крикну: "Поп! Поп!" А папа меня сильно одёрнул и говорит: "Иди проси прощения!" Я побежал за попом, свернул вместе с ним во двор. Бегу, а сам не знаю, как к нему обратиться. "Товарищ поп", что ли?.. Так и не стал. Вернулся к папе и соврал ему, что извинился. Теперь стыдно. Мы когда с Людой ходили по деревням, нам во многих домах не подавали. Однажды три дня были совсем не евши... И я вдруг решил попробовать... ну, это... помолиться. Подходим к какому-то дому, и я говорю: "Господи, помоги!" И нам дали большой кусок хлеба. И даже молока. А когда к вам пришли, я даже вспомнил, как наша бабушка крестилась, перекрестился и Люде показал, как надо. И вот нам такое счастье!
- А заодно, Виктор, ты сейчас и впервые предо мной исповедался, - сказал отец Александр. - Про то, как наврал отцу. Храни тебя Бог. Завтра первый день учёбы в школе. Встанем пораньше, исповедаетесь мне по-настоящему, я вас причащу и благословлю на добрую учёбу. И ты, Миша, и ты, Саша, и ты, Муха.
- Батюшка, ну что ты её Мухой дразнишь, - возмутилась Алевтина Андреевна, - девушка уже в десятый класс пойдёт, скоро и замуж запросится, а ты всё Муха да Муха. Правда, Ева?
- А мне нравится, - улыбнулась Ева. - Я уже привыкла быть Мухой. Мухи шустрые. К тому же в отличие от людей умеют летать. Вот мы лучше их, а летать не можем.
- А я говорю, нет такого православного имени Муха! - топнула ногой матушка.
viperson.ru

Док. 648457
Перв. публик.: 20.03.10
Последн. ред.: 23.03.12
Число обращений: 0

  • Александр Сегень: Поп

  • Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``