Глава Минздрава допустила введение четырехдневной рабочей недели в России
1- 12 Назад
1- 12
Посвящается светлой памяти само отверженных русских пастырей Псковской Православной миссии в годы Великой Отечественной войны. А также - митрофорному протоирею Сергию Вишневскому

1

Слова такого нет в родной речи, чтобы передать всё благоухание и весь чистый свет того упоительного июньского полдня, когда, отменно пообедав, отец Александр Ионин в лёгком летнем подряснике сидел за чтением и, досадуя, беседовал с мухой. По своему обыкновению, священник благочестиво расположил пред собой книгу и читал, сидя над нею, как ученик, сложив руки одна на другую. Муха же, напротив, лишённая всякого благочестия, то и дело приземлялась на страницы книги и ходила по буквам, отвлекая батюшку, который вынужден был любоваться тем, как она потирает передними лапками, будто говоря: "Ага! Сейчас мы тут напакостим!", моет лупастые глаза, словно совершая мусульманский намаз, а затем уже задними лапками чистит себе прозрачные крылья.

- Вот, муха, до чего же ты непочтительное творение Божие! - возмущался шестидесятилетний священник. - В то время как я, лицо духовного звания, протоиерей, рукоположенный некогда самим Вениамином, митрополитом Петроградским, погружаюсь в дивный мир поучений преподобного аввы Фалассия, ты имеешь дерзновение садиться на сии красноречивые словеса, ходишь по ним своими наглыми ножищами, моешься тут, прости Господи, и вообще, неизвестно, какие вынашиваешь замыслы.

Он снова старался сосредоточиться на словах мудрого старца: "Кто передаёт брату укорения от другого, тот под видом доброго расположения таит зависть... Как ароматов нельзя найти в тине, так и благоухания любви в душе злопамятного... Расторгни узы любви к телу, и ничего не давай сему рабу, кроме необходимо нужного...>> - и снова спотыкался об эту хамоватую муху, пока не вынужден был дать ей щелчка:

- На-ко!

Муха жалобно перевернулась на спину, сердито взлетела и переместилась на подоконник.

- И это я, про которого говорят, что я мухи не обижу, вынужден был чуть не убить тебя, - укоризненно сказал назойливому насекомому священник. - Ладно уж, ползай тут. Глядишь, и тебе перепадёт мудрость.

В комнате с полным ситом яиц появилась супруга отца Александра, матушка Алевтина Андреевна, ровесница своего мужа, она даже была на полгода его старше.

- Ты с кем разговариваешь?

- С мухой.

- Охота тебе! Не пойму, отчего это куры так стали нестись? Вон сколько наквокали за сегодня! Это бывало такое? Неведомо, к добру ли?

- Отчего ж не к добру?

- Да уж и не знаю, чего думать...

- Вот вы, люди!.. Не станут нестись куры - плохо, много несутся - опять не так.

- Да ведь всё должно в меру быть. А ты не спорь - когда куры чересчур много несутся или когда грибов слишком много в лесу - всегда к войне. И не нравится мне, что Моисей пришёл. Иди, тебя просит позвать.

2

На крыльце у отца Александра состоялась беседа с Моисеем:

- Помоги, батечка, - говорил Моисей. - Не унимается она. Мы и так, и этак её уговаривали, а она своё талмудычит. Стала вовсе невозмутимая. И такие страшные слова говорит: "затхлая атмосфера", "беспросветность". Это про веру своих предков!

- Чем же я помогу тебе, милый человек?

- Э! Кто не знает отца Александра! Все знают вас, как вы имеете силу проповеди. Говорят, очень ужасная сила.

- Так ведь я о Христе проповедую, за Христа, а ты, добрый человек, как я понимаю, просишь иное - чтобы я твою дочь от Христа отваживал.

- Ой, Боже, ну что вам стоит! Одного отвадите, а за это сто человек ещё привадите. Посуди сам, батечка, у тебя четверо сыновей, все взрослые, двое в Москве, один в Ленинграде, тоже, я скажу, неплохо, а один аж в самом у Севастополе. И никто не против, живите в своё удовольствие. А у мене же ж пятеро дочерей и только одна в замужах. Если же Хавочка свершит свои нелепые мечты и переместится в вашего Бога, то кто её возьмёт в замуж? Наши не возьмут, потому что она ваша, а ваши не возьмут, потому что она наша. Ой вэй, горе ж мне! На колени встану, помоги!

- Ах ты, оказия какая, - сокрушённо пробормотал отец Александр, теребя свою красивую бороду, светло-русую, украшенную благородными седыми опушками.

Дочь Моисея стояла поодаль возле кладбищенской ограды, издалека - очень даже русская девушка среди русского пейзажа с погостом и церковью, березами и осинами. Увидев в священнике замешательство, Моисей кликнул её:

- Что же ты там стоишь, Хава! Иди, батечка поговорит с тобой.

- Не надо, лучше я к ней подойду, - отстранил отец Александр Моисея и добавил: - С глазу на глаз.

Он подошёл к Хаве и бодро начал с ней беседу, уговаривая:

- Ты должна осознавать, дева, что сей поступок может быть самым важным в твоей жизни.

- Я осознаю, батюшка, - хлопала она в ответ длинными и пушистыми ресницами.

- До конца ли? Ведь только подумай, какое горе ты принесёшь родителям и сестрам своим, отрекаясь от их веры и принимая лучезарный свет Православия!

- Но ведь и сказано в Писании, что оставь родителей своих и приди ко Христу, и что помеха ближние человеку.

- Это сказано, я не спорю. Но учти, что Православие накладывает на человека величайший груз ответственности. Сейчас, в вере народа своего, ты ответственна только за ближних, а, покрестившись, станешь ответственна и за ближних, и за дальних. Так только за своих единоплеменников, а так - за все народы мира. Осознаёшь ли?

- Да, батюшка. Я сознательно хочу принять веру в Христа, и ничто меня не остановит!

Моисей послушно стоял у крыльца и вглядывался в фигуры дочери и священника, пытаясь понять, куда склоняются чаши весов. Отец Александр продолжал беседовать с девушкой, и так и сяк уговаривая её основательно всё взвесить. Он совершал такие жесты, что со стороны можно было подумать, будто он гонит от себя девушку. Наконец, та даже перестала с ним спорить, покорно выслушивая.

- Господь простит тебя, если ты останешься при своих и будешь доброй, нежной матерью, ласковой женой, честной соседкой, если никому не причинишь зла в своей жизни. Господь простит, что ты будешь тайной христианкою. Но если ты примешь таинство крещения и будешь худой христианкою, тебе уж не будет прощения. Иной и у нас думает: "Я крещёный, стало быть, уже спасённый", а оно далеко не так. Крепко задумайся над моими словами и не спеши. Обещаешь ещё раз всё взвесить?

Девушка долго молчала, потом устало произнесла:

- Теперь обещаю. Подумаю. Может, оно и верно...

И так она это сказала, что отец Александр вдруг испугался силы своей же собственной проповеди и с лукавой улыбкой добавил:

- Ну а уж коли не передумаешь, я лично тебя и окрещу. Хава это ведь Ева по-нашему? Будешь Евой, в честь прародительницы рода человеческого.

Она подняла ресницы и вмиг всё поняла, засияла радостной улыбкой.

- Ну, иди к папаше своему, - сказал священник и добавил громко, для Моисея: - Крепко подумай, дева!

3

В ту же ночь она ему приснилась. Увидел отец Александр во сне, будто эта дочь Моисея сидит в лучах солнца на подоконнике и говорит:

- Ты думал, я муха? А я не просто муха. Я - война.

4

На другой день было воскресенье, чудесное солнечное утро, пели петухи, мычали коровы, блеяли овцы и козы, звенели вёдра, раздавались бодрые голоса, у отца Александра было особо хорошее настроение. По пути в храм он заметил приехавшего на побывку солдата:

- О! Раб Божий Кирилл воин на побывку прибыл. Добро пожаловать в храм!

- Вот ещё! Я только на кладбище. К отцу на могилу...

- И напрасно! Нынче день всех святых. А также и твой праздник. Двух Кириллов - Кирилла Александрийского и Кирилла Белоезерского.

- У вас, попов, каждый день праздники, - засмеялся Кирюха и поспешил на погост.

- Эх! Кирюха-горюха! - покачал головой священник и вошёл в храм.

Он и так всегда прекрасно исповедовал и читал проповеди, а сегодня и вовсе был в ударе. Сам себе удивлялся, до чего хорошо. Один прихожанин исповедовался ему в том, что не чувствует любви к супруге, что она злит его и всё делает не так.

- Это, конечно, грех, - отвечал ему отец Александр. - Но я скажу по секрету, сам иной раз до того свою Алевтину ненавижу, просто от самого себя деваться некуда. Но потом подумаю: ведь она - мой точильный камень, я об неё затачиваюсь. И если бы она время от времени не была такая плохая, разве я стал бы такой хороший? Господь даёт нам жён подчас строптивых, дабы в нас воспитывались твёрдость и смирение. Даёт нам жён чаще всего совсем непохожих на нас. Вот взять хотя бы меня и мою Алевтину Андреевну. Я худён, строен, подтянут. Она - округла и полновата. Взглянуть на нас со стороны, я - единица, она - ноль. Но вместе мы образуем десяточку. Без меня, без единицы, она была бы ноль. Но я и без неё, без нуля, оставался бы всего лишь единичкой.

На проповеди он говорил о смехе и унынии:

- Я замечаю, в последнее время многие стали смеяться друг над другом. Иначе говоря, зубоскалить. Один другого и так, и сяк высмеивает. Всякий чрезмерный смех кончается слезами. Даже есть такая народная примета. Смеялся ли наш Спаситель? Написана бездна католических трактатов, доказывающих, что Он не мог смеяться. Это нелепо. Ведь Он жил, как все люди, в человечьем облике, а, стало быть, должен был и смеяться, когда Ему бывало весело. Только представим себе, как он сидит на свадьбе в Кане Галилейской и не смеётся, когда все вокруг веселятся и хохочут. Нет, конечно, и Он не сидел человеком в футляре, смеялся. Но то, что Он не зубоскалил и не высмеивал других людей, сие несомненно. Давайте же и мы, дорогие братья и сестры, укрощать в себе этот грех глумливого пересмеивания. Над кем зубоскалишь, таковым сам будешь! Другая же крайность - уныние. Что и говорить, много бед свалилось на наш народ в последнее время. Многие потеряли родных и близких, подчас несущих незаслуженное наказание. Но вспомним Иова многострадального, сколько он претерпел, а всё не унывал. Каких детишек вы больше всего любите? Скучных и всегда обиженных? Или же весёлых? Конечно, вторых. Бывает, шлёпнешь такого по удобному месту, а он только: "Мало попало!" Его лупят, а он хохочет. И таких мы больше обожаем, чем унылых. Так же и Господь! Ну, возлюбленные мои, целуйте крест, с праздником, и ступайте с Богом!

Но и во время службы, и читая проповедь, отец Александр чувствовал, что в храме нарастает некая тревога, а когда стали подходить прикладываться к кресту, один из прихожан, латыш Янис, в православном крещении, стало быть, Иван, сказал отцу Александру:

- Батюшка, пришло сообщение, что германские войска наступают по всей границе.

- Как наступают? - не понял отец Александр. - Почему?

- Так что... как бы сказать... объявили войну.

Переоблачаясь, собираясь и складывая вещи, отец Александр старался не думать о тревожном известии, да и какая может быть война, если у Советского Союза с Германией заключен полноценный мирный договор. Причастников в тот день было много, Святых Даров почти не осталось, и отец Александр радовался, что сколько людей возвращено к таинству Святого Причастия. Но после службы радость его омрачилась - слушали радио, и там грозно говорилось о том, что война идёт по всем приграничным территориям, и это не сон и не шутки.

- А ты не верил, когда я тебе про кур говорила, - с укоризной сказала матушка Алевтина, будто это отец Александр своим отрицанием предрассудков был виноват в нападении фашистской Германии на большевистскую Россию.

Он и она, не сговариваясь, подошли к висящим на стене фотографиям сыновей. Алевтина Андреевна простонала:

- А если это надолго? Каким страшным голосом-то объявляют! Сашенька! Что будет-то? Андрюшу и Данилку сразу на войну загребут. А Митю и Васю? Как ты думаешь? Неужто и их пошлют воевать? Ведь уже священники...

- Пересвет и Ослябя монахами были, а на поле Куликовом... - отозвался отец Александр. Подумал немного и решил: - Надо ехать в Ригу к митрополиту.

Тут за окном раздался рёв моторов. Через село проезжал советский танк. Отец Александр выбежал на крыльцо в подряснике и с крестом на груди. Танк остановился. Водитель выскочил, подбежал к калитке:

- Отец! Благослови! Или там... Что-нибудь! Святой водой!

Отец Александр метнулся в дом. Из люка высунулся командир танка:

- Едрёна Матрёна! Боец Морозов! Под трибунал пойдёшь!

- Эх, ма! - в сердцах воскликнул водитель и вернулся на своё место. Танк рванул дальше.

Отец Александр выскочил из дома и уже вслед танку брызгал святой водой:

- Господи! Благослови воинство русское! Мальчиков этих...

5

Через пару дней настоятель храма Святого Владимира в русском селе Тихом отец Александр Ионин отправился к своему давнему другу Сергию Воскресенскому, митрополиту Виленскому и Литовскому, экзарху Латвии и Эстонии. Езда недалёкая, и к полудню он уже видел высокие шпили рижских соборов. Ему они очень нравились, хотя вроде бы и являли собой зрелище, чуждое русскому оку. И когда кто-то спорил, он говаривал: "А шпиль Петропавловки?"

Митрополит Сергий был на шестнадцать лет моложе батюшки Александра и весьма высоко ценил его как выдающегося протоиерея. Разными путями свела судьба этих двух людей в Латвии.

Сергий, в миру Дмитрий Николаевич Воскресенский, взрастал в московских духовных вертоградах - сначала училище, потом семинария, за ней академия. Отец Александр родился в Ярославской губернии, окончил Ярославскую духовную семинарию, учительствовал в церковно-приходских школах, был замечен петербуржцами и приглашён в нашу северную Александрию, где его рукополагал сам митрополит Вениамин, впоследствии жестоко умученный большевиками и расстрелянный на кладбище Александро-Невской лавры.

После революции Сергий сначала подвизался на гражданском поприще, учился в Московском университете, но был изгнан оттуда как чуждый элемент и арестован за антисоветскую пропаганду. Александр служил в петроградских храмах, арестован был по делу митрополита Вениамина, три месяца провел в заточении, затем три года в лагерях на Северном Урале.

Пройдя через узилища, Сергий стал монахом московского Данилова монастыря, а Александр вернулся в Ярославскую епархию, с трудом поднимал на ноги четверых сыновей, коих послал ему Господь в начале двадцатого века. Матушка долго была бесплодна, а потом - в тридцать шесть лет родила Василия, в тридцать восемь - Дмитрия, в сорок - Андрея, а в сорок четыре добавила к ним ещё и Даниила. На том её деторождение прекратилось. Но и то - великое счастье, четверо сыновей! В конце двадцатых годов отца Александра изгнали из родной епархии, он мыкался, испил до дна горькую чашу, покуда не оказался в Орехово-Зуеве, где получил, наконец, место священника в соборе, настоятелем которого был к тому времени Сергий Воскресенский. Здесь они познакомились, подружились и навсегда полюбили друг друга. Александр Сергия - за неиссякаемый ум и широкую душу, Сергий Александра - за его детскую непосредственность и необычайные дарования собеседника, которые позволяли ему быть непревзойденным исповедником и проповедником. Исповедуя или проповедуя, отец Александр всегда бывал лаконичен и точен, находил упоительные образы и великолепные сравнения, так что на исповедь к нему всегда собиралась толпа, а когда он выходил в конце службы, по храму разносилось радостное: "Сегодня батюшка Александр будет проповедь читать!"

Когда Сергий покинул Орехово-Зуево, таланты Александра пошли батюшке во вред - другие священники завидовали тому, как его любит паства, и стали строить козни. Долго он терпел, но, в конце концов, не выдержал и отправился к своему другу. Сергий к тому времени уже был в Москве архиепископом, управляющим делами Патриархии, а до того побывал на епископстве и в Коломне, и в Бронницах, и в Дмитрове. Отец Александр чистосердечно пожаловался ему на жизнь и незаслуженные гонения от своих же, и тот посодействовал его переводу в Латвию, где открылось место настоятеля храма в селе Тихом, которое официально по-латышски именовалось Текексне. Здесь отец Александр впервые зажил спокойно и безмятежно, обожаемый паствой и не обижаемый властями. Сыновья его были пристроены в Москве и Ленинграде, трое старших тоже стали священниками, младший служил моряком в Севастополе, и можно было теперь насладиться полнотой своего цветущего шестидесятилетнего возраста, когда в мужчине постепенно угасают чадящие страсти и распахивается радость мудрого собеседования с Божьим миром. К этому времени в бороде и власах батюшки Александра стала образовываться благородная и весьма пригожая седина. Матушка Алевтина, более всего любившая читать писателя Николая Лескова и заимствовать из его сочинений разные забавные слова, ласково называла мужа:

- Зайчик мой подседелый.

Через пару лет Латвия вкупе с Литвой и Эстонией вошла в состав СССР. Тревожное время! Всюду шли аресты, всюду свирепствовали "органы бесоопасности", как тайком называл их отец Александр. Кто знает, что могло прийти им в рогатые головы? Возьмут да и тряхнут подседелого зайчика: "А за что это ты, поп, на Урале в лагерях обретался?" Но Бог явил милость, и протоиерей Александр Ионин вышел из этого периода своей жизни без единой царапинки.

А каково же было ликование, когда на место Августина назначили нового митрополита, и им оказался не кто иной, как родная душа - Сергий Воскресенский! О таком можно было только мечтать. Живи да восхищайся милостью Творца! И на тебе! - прошло всего три месяца с тех пор, как дорогой друг стал митрополитом Виленским и Литовским, экзархом Латвии и Эстонии, то есть первосвященником всея Прибалтики, новая беда пришла откуда не хотелось.

И вот теперь отец Александр ехал к своему другу с новыми треволнениями - что это за война такая и чего от неё ожидать?

6

Сергий принял Александра, как и ожидалось, наитеплейшим образом. Он намеревался вкусить трапезу, и батюшка подоспел как нельзя вовремя. При митрополите находилось несколько лиц духовного звания. Первым был священник Иоанн, латыш по фамилии Гарклавс. Вторым - бодрый семидесяти-с-чем-то-летний настоятель Рижского кафедрального собора отец Кирилл, о котором отец Александр долгое время знал, что у него смешная фамилия Заяц. Но позже выяснилось, что не Заяц, а Зайц, а вообще даже и не так, потому что отец Кирилл тоже латыш и исконная у него фамилия Закис, и в юности он был не Кириллом Ивановичем, как сейчас, а Карлом Яновичем. Третьим гостем митрополита был священник Роман Берзиньш из церкви Покрова Божьей Матери в Яунслабаде. Как видим, все трое - латыши, но иному русскому хоть тресни не бывать таким православным и таким русским, как эти латыши. Отец Александр знал всех троих и рад был увидеть их сейчас у преосвященнейшего.

- Я давно замечал, - смеялся митрополит, - что едва только я начну с душой рассказывать об отце Александре, так тут же либо он сам явится, либо о нём какое-нибудь известие поступит, либо его духовное чадо пожалует. Представь, батюшка, я пять минут назад говорил моим гостям о том, какой ты в детстве был некрасивый.

- Было такое, - охотно откликнулся отец Александр. - И мне нечего скрывать от высокого собрания, что с рождения я был не просто некрасив, а весьма непригляден в своём внешнем проявлении. Вообразите, на голове редкие волосёнки, а на лице, имеющем постоянный красный оттенок, вовсе никаких волос не росло - ни ресниц, ни бровей. При этом глазки махонькие, а надбровные дуги и нос выпуклые.

Гости митрополита Сергия ласково улыбались, внимая окающей и необыкновенно напевной речи отца Александра, свойственной выходцам из ярославских и костромских земель.

- Как вы сами догадываетесь, - продолжал батюшка, - зрители таковых видовых несоответствий меня чурались, словно я был леший. И это при том, что братья мои отличались завиднейшей красотой. Я мечтал жениться и иметь много детей. А братья говорили мне: "За такого урода ни одна не пойдёт, даже и не мечтай!" Что мне оставалось делать? Существо мало верующее, глядишь, и в петлю полезло бы. Но счастье моё, что Господь искони дал мне большую веру в Него самого и Его неиссякаемую милость. И я молился. Молился горячо о том, чтобы Он смягчил мою внешнюю унылую неприглядность. И вот однажды произошло чудо...

- Вот-вот, про зеркало! - весело ёрзнул в своём кресле митрополит.

- Мне приснился сон, - сверкая глазками, продолжал отец Александр, - будто я слышу голос: "Встань, юноша Александр, и подойди к зеркалу!" Я подошёл и увидел в зеркале не то привычное отражение, от которого хотелось по-волчьи выть, а вполне благовидного старца, убелённого сединами, осанистого, а за спиной у него стояли многие дети. "Кто сей муж, достоинствами украшен?" - спросил я. "Это ты", - раздался мне в ответ всё тот же голос. "Нет, это не я", - говорю. "Нет, это ты. За твою веру и по твоим молитвам с возрастом будешь таковым. И детей у тебя будет много, и даже слишком много".

- Вот оно как! - восхитился рижский соборный настоятель.

- Да, - произнёс отец Александр. - И вообразите себе, что вскоре после этого сна у меня стали расти ресницы и брови, проклюнулась телесная овощь под носом и на подбородке, и само моё безобразие как-то мало-помалу стало не таким вопиющим. Потом, став священником и получив хиротонию из рук незабвенного митрополита Вениамина, я остро переживал, что у меня весьма плохо растёт борода. И я даже подолгу молился о бороде, да ниспошлёт мне её Господь Бог. И что же мы видим? Она стала произрастать, и вы можете полюбоваться, до чего она у меня выросла благопристойная и даже красивая. Поэтому я всегда говорю: ни в чём не отчаивайтесь, и даже о такой малости, как хорошая борода, можно просить Бога, если молиться с верою и упованием. Но сейчас меня больше беспокоит другое. Что же это за война идёт, кто такой Гитлер, и чего нам ожидать следует?

Лица гостей митрополита, сиявшие только что улыбками по поводу рассказа отца Александра, вмиг сделались суровыми, как у школьников, которые беззаботно играли и веселились, но вдруг строгие родители с угрозами вернули их к необходимости делать уроки.

На стол подали кушанья, митрополит благословил ястие и питие, некоторое время все задумчиво ели, потом Сергий заговорил:

- Думаю, что всем нам надо приготовиться к самому худшему. С фронта поступают известия неутешительные. Гитлер объявил блицкриг, то есть войну, подобную молнии. Немцы стремительно наступают. Оборона Красной Армии не выдерживает. Мы отступаем, как было при нашествии Наполеона. Дай Бог, чтобы у нас оказались новые Кутузовы и Багратионы. На оккупированных территориях гонения на Православие будет не меньше, нежели в первые годы советской власти. Кто такой Гитлер? Сатана. Мне в последние годы доводилось общаться в Москве с высокопоставленными германскими чинами. Некоторые из них откровенно рассказывали о том, как сей Адольф относится к вере. Он ненавидит не только Православие, но вообще мечтает истребить Христианство. По его убеждению, христианскую веру придумали иудеи для того, чтобы подчинять себе другие народы. Заблуждение, как известно, не новое. О Христе он говорит, что это был смелый человек, который бросил вызов иудаизму, потому что был зачат Марией от римского легионера.

- Прости, Господи! - перекрестились сидящие за столом.

- В христианские храмы, - продолжал митрополит, - сей вождь германского народа не ходит, причем делает это так, чтобы все видели: на официальных церемониях с присутствием католиков или лютеран он демонстративно шествует мимо дверей храмов. При этом немало людей из его окружения посещают храмы. Но гонений на лютеранскую и католическую церковь пока в фашистской Германии не наблюдалось. Сам Гитлер говорит, что попов надо временно использовать, а уж потом истребить. Хлынет ли сюда поток западных миссионеров?.. Трудно сказать. Вспомним, что было после революции семнадцатого года. Тогда католики разделились на два лагеря. Одни откровенно радовались. По их мнению, большевики уничтожат в России Православную Церковь и тем самым расчистят жизненное пространство для обращения русских в католицизм. Другие не радовались. Они опасались, что, уничтожив восточное Христианство, большевики двинутся со своим богоборчеством на Европу. Вопрос стоял только в том, как долго будет сильна советская власть - одно, два или более десятилетий.
7

А в то время как в Риге русские священники рассуждали о Гитлере, сам Гитлер находился в своей ставке "Вольфшанце" в Восточной Пруссии, неподалёку от города Растенбурга, и разглагольствовал о русских священниках. С ним вместе за обеденным столом сидели имперский казначей Шварц, статс-секретарь министерства пропаганды Эссер, адъютанты фюрера Шмундт и Энгель, маршал Кейтель, генерал Йодль и полковник Фрайгаузен, но в своих рассуждениях о русских священниках Гитлер в основном обращался с речью к Розенбергу. Уроженец Ревеля, Альфред Розенберг в молодости учился в Риге, затем в Москве, где закончил Высшее техническое училище по специальности инженер-строитель в тот год, когда в России разгорелась Гражданская война. В Германии при Гитлере он стал уполномоченным по надзору за мировоззренческим воспитанием. Прекрасно знавший Россию и хорошо владеющий русским языком, Розенберг был теперь назначен имперским министром восточных областей.

- Русские попы - люди весьма одарённые, - рассуждал Гитлер. - Они великолепные пропагандисты. Вы правы, Розенберг, их надо использовать в первое время на оккупированных территориях.

- Там, к востоку от прибалтийских земель, - отвечал новый министр, - есть целые территории, на которых большевики полностью истребили церковную жизнь. Ни одного действующего храма, ни одного служащего попа.

- Надо дать возможность попам восстановить богослужения, и пусть они в благодарность агитируют народ за нас. Вы знаете, кого можно направить на эту работу, Альфред?

- Разумеется. К примеру, ваш сегодняшний гость полковник Фрайгаузен, выходец из России, не хуже меня знает язык и обычаи этого народа, к тому же сам, по воле родителей став приверженцем восточного христианства, остаётся православным. При этом - горячий приверженец идей национал-социализма. Большевиков ненавидит люто. Воевал против них, отступал вместе с Белой армией, потом возвратился на родину предков в Германию. Ему вполне можно доверить эту миссию.

- Прекрасно, - Гитлер кивнул сидящему поодаль за столом Фрайгаузену и стал пристально его рассматривать. Про себя он смекнул, что Фрайгаузен явный щёголь - одет не в казённо пошитый мундир, а сделанный на заказ из дорогой ткани, и цвета не такого, как у всех офицеров вермахта, не серый, как брюшное оперение вороны, а сизый, как грудь почтового голубя.

- Я уважаю, когда дети сохраняют преданность родителям, - вновь заговорил фюрер. - Даже если и в заблуждениях. В данном случае ваши православные бредни, полковник, должны пойти нам на пользу. Если же продолжить рассуждения о родителях в частности и родственниках вообще, то вот вам моё твёрдое мнение: родственники - не люди! У нас, вождей народа, не может быть других родственников, чем товарищи по борьбе. Полковник Фрайгаузен, мне весьма импонирует, что в отличие от многих здесь сидящих вы предпочитаете вегетарианскую кухню и не просите, чтобы вам подавали обжаренные трупы животных.

- Прошу прощения, мой фюрер, - ответил Фрайгаузен, - но я не вегетарианец. Просто сейчас идёт Петров пост, который православные люди по-прежнему соблюдают. Рыбу можно. От угрей и раков тоже не откажусь.

- Выходит, я промахнулся, похвалив вас, - огорчился Гитлер. - Кстати, об угрях и раках. Вы знаете, что угрей ловят на дохлых кошек? А про раков мне в детстве запала в душу страшная история. В нашей деревне Штронесе умерла одна старая женщина, так её внучата затащили дохлую бабушку в реку и держали там в качестве приманки, чтобы побольше наловить раков.

Эту весьма не застольную историю Гитлер рассказывал далеко не в первый раз, но все сделали вид, будто слышат её впервые и удивлённо вскинули брови. Впрочем, не преминули иронично переглянуться друг с другом...

- Пусть же Православие станет этой дохлой бабушкой, на которую мы сполна наловим красных раков! - закончил Гитлер, довольный тем, куда завело его собственное красноречие. После этого положено было бы поднять бокал, но Гитлер был не только вегетарианцем, но и яростным противником алкоголя и табака. В его руке изумрудно сверкал хрустальный стакан с соком петрушки.
8

Наши войска с тяжелыми боями, отступая, уже приближались к границе между Литвой и Латвией.

На закате боец пятой стрелковой дивизии сидел на окраине литовского хутора и писал на коленке письмо:

"Дорогая Машенька! За все дни впервые выпала минутка написать тебе. Всё последнее время мы то идём, то сражаемся, а после падаем без сил и вырываем себе мгновения тревожного сна. Но ты верь, что, сколько бы мы ни отступали, а придёт рубеж, на котором мы остановим врага. А потом мы его разгромим, и я вернусь к нам в Закаты. И тогда мы сыграем свадьбу. Потому что знаю, у тебя нет никого другого, кроме меня. А я тебя очень люблю.

Твой Алексей".

- Невесте? - спросил бойца командир.

- Так точно, товарищ командир.

- В родное село?

- Так точно.

- Я забыл, ты откуда у нас? Новгородец?

- Мы пскопские. Село Закаты Псковской области.

- Невеста-то пишет тебе?

- Напишет.

- Ну, заворачивай письмо да отдыхай малость, братик.

Засыпая, свернувшись в тёплой траве у плетня, Лёшка Луготинцев вспоминал сельский клуб имени товарища Кирова, кино и танцы.

В тот день привезли фильм про Александра Невского. Лёшка с восторгом смотрел, как русские полки бьют псов-рыцарей на льду Чудского озера, и лишь однажды попробовал взять в свою ладонь руку сидящей рядом Машеньки, которую она отдёрнула, и он подумал: "Ладно, потом, успеется!" И снова, не отрываясь, смотрел на экран.

После сеанса раздвинули ряды стульев и здесь же танцевали под аккордеон и патефонные пластинки. Танцуя с Машей, Лёшка всё никак не мог сказать что-то, волновался и, наконец, с трудом выдавил:

- Вот что у нас тут было.

- Где? - спросила Маша насмешливо.

- Так ведь, от нас до места Ледового побоища всего ничего километров.

- А то я не знаю! Чудной ты, Лёшка!

- Выходи за меня замуж, Маша, я давно тебя люблю.

- Давно - это сколько?

- С самой зимы.

- Да уж, очень давно!

Милиционер Владыкин, очень в себе уверенный, встрял:

- Машулик! Следующий танец мой!

- Ты, товарищ милиционер, за порядком следи. Следующий тоже мой! - возразил Луготинцев. - Этот что, вьётся за тобой?

- Вьётся... От него так одеколоном вечно... Бэ! О! Заиграло! Давай танцевать, а то он опять прилипнет.

Потом они гуляли по окрестностям, качались на качелях, и Лёшка решил снова пойти на приступ:

- Ты не ответила. Да или нет?

- Ну Лёш! Так прямо сразу... А за что ты меня любишь?

- Ты не такая, как все.

- Чем же?

- Не знаю... Так да или нет?

- Какой ты... А если я скажу "нет"?

- Тогда я спрошу, почему?

- Ну, допустим, у меня другой жених есть.

- Милиционер этот? Владыкин, что ли? Не смеши! Нет у тебя никакого другого жениха. Я всё про тебя знаю.

- Всё да не всё. Тоже мне, знаток нашёлся.

- Всё равно ты будешь моей, слышишь? Потому что так, как я, тебя никто любить не будет.

- Что же, разве я уродина, что меня никто больше не полюбит?

- Нет, просто... Так, как я, никто!

И боец пятой стрелковой дивизии засыпал, вспоминая Машу Торопцеву, необыкновенный изгиб её шеи, упрямый и упругий, насмешливые глаза, и почему-то с особой нежностью боец вспоминал её белые носочки, хотя по всей стране все девушки ходили в таких же...
9

В последних числах июня, всего через неделю после начала войны, немцы стремительно приближались к Риге. В кабинете у митрополита Сергия находился высокий чин НКВД по фамилии Судоплатов. С первого дня войны он был назначен ответственным за всю разведывательно-диверсионную работу в тылу немецких войск. Сейчас его задачей было обеспечить работу с православными священниками в Прибалтике.

- Я спрячу вас в подвале кафедрального собора и сделаю так, чтобы мои люди вас не обнаружили, - говорил Судоплатов митрополиту Сергию. - Спустя какое-то время, когда всё успокоится, к вам подойдёт человек и произнесёт пароль. Внедрите его в ряды своих священников. Не беспокойтесь, он сам бывший священнослужитель, его не надо будет учить. Какой пароль ему произнести?

- Пароль?.. - задумался Сергий. - Не надо пароля, Павел Анатольевич. Пусть он просто вернёт мне вот эти чётки.

Сергий взял со стола чётки и вручил их своему гостю.

- Если всё будет в порядке, я с благодарностью возьму их, а если что не так, отвечу: "Спасибо, но это не мои". И пусть он тогда приходит спустя ещё какое-то время.

Первого июля германские войска входили в столицу Латвии. Секретарь митрополита, являвшийся одновременно агентом НКВД, в отчаянии докладывал Судоплатову:

- Его нигде нет! Как сквозь землю провалился! Что делать?

- Что делать! Ноги пора делать, вот что! Немцы будут здесь через час. А за то, что упустил митрополита, пойдёшь под трибунал!
10

В тот же день немцы вошли и в Тихое. Зажиточные латыши встречали их хлебом-солью, красиво преподнесённым на пшеничном снопе. Кто-то угощал немцев пирожками. Двое мужиков вынесли красное знамя с серпом и молотом и, разорвав надвое, бросили его к ногам немцев. Немцы вешали свой красный флаг с чёрной свастикой в белом круге, по-хозяйски распоряжались с сельсовете, пинками выбрасывали оттуда каких-то служащих.

А тем временем отец Александр стоял пред дочерью Моисея. Она была в длинной белоснежной рубашке. Отец Александр вопрошал:

- Отрицаеши ли ся от сатаны и всех дел его, и всех аггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?

- Отрицаюся! - отвечала Ева.

- Сочетаеши ли ся Христу?

- Сочетаюся! - отвечала Ева.

Здесь, в храме, ещё никто не знал о приходе немцев. Две певчие старушки, пользуясь заминкой, переговаривались:

- Молотов: "Война!", Сталин: "Война! Война!" А сами драпают, немцы уже от нас совсем близко.

- Ох, может, даст Бог, мимо пройдут. Страшно!

- А когда сталинцы входили, не страшно было?

- Тоже. То одни, то другие, что за напасть!

Ева вошла в купель. Отец Александр окунал её:

- Крещается раба Божия Ева во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь.

Отец Александр не признавал таинства крещения без полного погружения в купель. Он трижды с удовольствием окунул новую христианку, та фыркала и радостно смеялась, и крупные капли падали с её чёрных ресниц.

А немцы уже с хохотом наклеили на двери храма плакат с Гитлером. Трое вошли в храм и стали смотреть. Один сказал:

- Schaue, wie sich diese Wilder waschen![1]

И все трое заржали.

Отец Александр совершал миропомазание - рисовал Еве кисточкой крестики на лбу, на веках, на ноздрях, на губах, на ушах, на груди, на руках и ладонях, на ногах...

- Печать дара Духа Святаго. Аминь.

Хор запел:

- Елицы во Христа креститеся, во Христа облекостеся, аллилуйя...

Отец Александр возгласил, как бы и в сторону немцев:

- Господь просвещение мое и Спаситель мой. Кого убоюся?

Немцы уже перестали ржать и ухмыляться.

- Genug da von, Mannschaft, sende! Sakrament...[2] - сказал один.

И все трое медленно потянулись к выходу.

Но вскоре, как только зазвучал псалом "Блаженни, ихже оставишася беззакония", в храм снова вошли люди в немецкой военной форме при оружии, а с ними - ксёндз из соседнего хутора со своими прихожанами. У одного с собой была лестница, и он сразу деловито приставил её к стене и стал подниматься к верхним иконам. Другие, так же не теряя времени, ринулись срывать иконы, висящие внизу.

- Как вы смеете врываться и кощунствовать в нашем храме! - едва не потеряв дара речи, воскликнул отец Александр.

- Это больше не ваш храм, а наш, - ответил ксёндз, глядя на батюшку торжествующим взором. В речи его заметно прибавилось польского акцента - словно ещё немного, и он совсем забудет, что когда-то знал этот поганый русский язык.

- Как вы смеете говорить, не наш храм! - задыхаясь, жалобно говорил отец Александр. - Он построен русскими людьми во имя Православной Русской Церкви, во славу Отца и Сына и Святаго Духа!

- Всё это уже ненужные отговорки, - отвечал ксёндз. - Католикам не хватает места в костёлах, а у вас просторные храмы. К тому же вас сегодня же расстреляют.

- Так чем же вы тогда отличаетесь от большевиков?

- Оставьте демагогию, отец Александр.

Не в силах взирать на поругание храма, батюшка выскочил наружу. Там стояли его прихожане и ничего не предпринимали. Он бросился к ним:

- Что же вы стоите!

- А что нам делать, батюшка? - стыдливо произнёс один. - Их вон какая сила.

- "Не в силе Бог, а в правде"! Да как же вы посмели забыть сии священные слова Александра Невского!

- Так ведь у нас даже оружия никакого нет.

- Сдаётесь, значит? Отдаёте святыни на поругание?

- Что ж, не впервые, отче!

- А я буду бороться!

Первый испуг в нём прошёл, и отец Александр бросился в свой дом, чтобы немедленно собраться и опять ехать в Ригу.

- Остынь, отец Александр! Зайчик мой подседелый! - лепетала матушка. - В такие дни подстрелят тебя и глазом не моргнут. Переждать надо, выждать. Когда всё успокоится, тогда и надо ехать в Ригу. Да и то неизвестно, жив ли там наш Сергий! Слышишь, что? Не пущу!

- Да ведь там храм разоряют!

- Будет на то воля Божья, вернётся всё на круги своя.

- Нет, поеду!

- Нет, не поедешь!

- Ох, Алевтина!

- Ох, Александр! Говорила я, не надо крестить эту хитрую. Нет, ты устроил, прости Господи, жидовскую кувырколлегию. Вот и накликал сразу беду на наши головы. И на храм.

- Я не имею права не крестить!
11

Через три дня матушка Алевтина с важным видом подошла к отцу Александру и сказала:

- Пожалуй, надобно ехать в Ригу.

- Благодарствую, - поклонился ей супруг. - Получив ваше наивысочайшее повеление, пожалуй, и впрямь поеду.

Как и в прошлый раз, отец Александр воспользовался попуткой - ежедневно из Тихого в Ригу возили в бидонах молоко, творог, сметану и масло. Водитель машины ехал, глядел по сторонам и спрашивал не то отца Александра, не то самого себя:

- Ну и чо? Ну и где она, эта война?

И война появилась, но в ином виде.

По одной стороне дороги на восток двигался не очень широкий поток немецких войск. По другой стороне на запад шёл куда более густой поток советских военнопленных.

Кто-то нёс белый флаг, но в основном шли мирно, и конвоиров при них было раз-два и обчёлся.

Какой-то обезумевший советский солдат с азиатской внешностью вышел из лесу, подошёл к догорающему танку и пристроил к огню свой котелок. К нему не спеша подошли немцы, стали толкать прикладами, повели в общую колонну пленных.

Ещё отцу Александру врезался в сознание один наш солдат с перебинтованными руками. Немец подошёл к нему, похлопал по плечу, сунул ему в зубы сигарету, дал прикурить.

Какой-то немец-лихач, несшийся навстречу, сбил корову, которая невесть откуда сдуру вышла на дорогу. Около коровы вышла заминка, и отец Александр видел, как один из пленных подсел к сбитой корове и стал доить её себе в ладонь и пить, доить и пить. Подскочили другие, толкая друг друга, хватали за вымя ещё дышащую в предсмертных судорогах коровушку.

При таких тяжких впечатлениях священник из Тихого добрался до Риги. Там почему-то стоял смрадный дым. А между тем жизнь продолжалась, сновали разносчики газет, торговцы разносили пирожки, мороженое, которое вдруг соблазнило отца Александра, несмотря на его переживания по поводу увиденного по пути в Ригу. Он купил его и стал есть. Так, поедая мирное мороженое, он вдруг увидел митрополита Сергия, который неторопливо подходил к своему митрополичьему дому в обществе немецкого полковника
- Александровское военное училище я окончил в четырнадцатом, - говорил полковник, покупая немецкую газету. - За царя и Россию - на австрийском фронте. Осенью семнадцатого оказался в Москве. Но воевать вместе с кадетами и юнкерами за Керенского - ищите дураков!.. Отсиделся в квартире на Сретенке. Потом - Дон... Потом - Деникин... Я - немец, и в двадцатые годы вернулся на родину предков, в Восточную Пруссию. Дослужился до полковника. Но остаюсь православным.

- Похвально, - из вежливости улыбнулся митрополит, по пути осеняя крестом какую-то женщину в платочке, которая одна из множества снующих мимо людей подошла под его благословение.

- Теперь исполняю особые поручения министра восточных областей Розенберга. Он, кстати, молодость провёл здесь, в Риге, - продолжал немец.

- Но не православный, - с долей иронии произнёс владыка.

- Н-нет...

- Жаль. Ну-ну... Так что же, вы говорите, и с Гитлером лично знакомы?

- Несколько дней назад обедал с ним и его приближёнными. Фюрер любит общие обеды. Много говорит при этом...

- И он жаждет восстановления в России православной веры?

- Так, конечно, нельзя сказать, что жаждет. Но согласен привлечь русское духовенство к делу освобождения России от большевизма.

Отец Александр недоумевал, что этот немец может иметь общего с митрополитом Сергием. Он не слышал, о чём они говорят, да и вообще старался, чтобы они его не заметили. Митрополит слегка оглянулся, и отец Александр тормознул, продолжая есть мороженое, он стал смотреть, как люди стоят за водой у колонки: подошли немецкие солдаты с вёдрами, их хотели пропустить без очереди, но немцы великодушно отказались и встали в конец очереди, всем своим видом являя благородных победителей. Отец Александр, продолжая есть мороженое, покачал головой и проследил, как митрополит и немецкий полковник вместе вошли в митрополичий дом.

Доев мороженое, отец Александр снова задумался, откуда так много дыма, и спросил у прохожего:

- Скажи, любезный, а что это у вас тут горит?

- Как не гореть... - ответил прохожий. - "Перконкруст" работает.

- Кто-кто? - не понял батюшка.

- Местные фашисты-латыши. "Перконкруст" называется. "Крест Перуна" значит. Так чего удумали. К приходу немцев синагоги жечь. В главную синагогу нагнали евреёв, беженцев из Литвы. Да не только евреёв, а всех, кто под руку попался. И сожгли.

- Живьём?

- Живьём, изверги!

- Да если бы одну! - вмешался в разговор другой прохожий. - А то все рижские синагоги пылают.

- С людьми?!

- Какие с людьми, а какие без людей. Немцы весьма недовольны. Ещё бы! Им-то хотелось отдохнуть в Риге, а тут эдакую вонь изволь нюхай!

Потрясённый услышанным, отец Александр некоторое время стоял, размышляя следующим образом: не может быть, чтобы вместе с людьми жгли! Брешут, должно быть! Такого даже и большевики не устраивали, чтобы в храме, пусть даже в синагоге - живых людей жечь. Наврал прохожий, не иначе!..

Постояв так минут десять, он тоже направил свои стопы в митрополичий дом. В прихожей, покуда монах-служка пошёл о нём докладывать, поверх цивильного костюма надел рясу. Наконец, его позвали. Митрополита он вновь застал в обществе немецкого полковника, прекрасно говорившего по-русски. Мало того, при виде священника немец не просто поздоровался, а подошёл и попросил:

- Благословите, батюшка.

- В присутствии митрополита мне не положено-то... - замялся отец Александр.

- Ничего, благословите, - сказал владыка Сергий.

- Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, - изумлённо перекрестил Фрайгаузена отец Александр и добавил: - Впервые в жизни благословляю немецкого офицера.

- Господин Фрайгаузен выходец из России, православный с детства, - сообщил Сергий.

- Так вот вы-то мне и нужны! - обрадовался отец Александр. - Учинено вопиющее беззаконие! У меня отобрали храм и осквернили. Необольшевики в образе католиков.

- Не волнуйтесь, отец Александр, я уже знаю об этом, - почтительно ответил полковник. - Будут приняты все необходимые меры, виновных строго накажут.

- Строго наказывать не надо, а вытурить их из храма, и впредь чтоб не повадно.

- К сожалению, случаются недоразумения, - важно молвил Фрайгаузен.

- Меня вот четыре дня продержали под арестом, - подхватил митрополит. - Я стал доказывать, что германским властям выгоднее примирится с Московской Патриархией, а не содействовать возвращению прибалтийских церквей под юрисдикцию Вселенского Патриарха. Ведь его экзарх находится в Лондоне и имеет тесные связи с правительством Великобритании. А меня сочли большевистским агитатором и арестовали. Это всё козни митрополита Августина. Очень ему хочется произвести латышизацию нашей Церкви в Латвии! А уж поминать на службах нашего местоблюстителя Сергия Страгородского ему нож вострый.

- Но, к счастью, мне удалось всё уладить, - сказал Фрайгаузен. - И вы уже на свободе.

- Я постоянно возношу здравицы местоблюстителю Сергию, - сказал отец Александр. - Может, оттого и у меня приход отняли католики.

- Не волнуйтесь, это недоразумение мы тоже уладим и ваш приход мы вам возвратим, - обратился Фрайгаузен к отцу Александру.

- Но ты, отче Александре, готовься, однако, к переезду, - сказал митрополит Сергий.

- Как к переезду?

- Господин полковник, этот выдающийся протоиерей просто необходим нам в предстоящей миссии. Без всякого преувеличения, перед вами лучший сельский священник во всей Прибалтике.

- Благодарствую, преосвященнейший, - поклонился отец Александр. - Так куда ж в таком случае меня сослать намереваетесь? Если я лучший, так нельзя ли мне во своясех остаться?

- А не вы ли, батюшка, говорили мне, что мечтаете служить там, где ваш небесный покровитель совершал ратные подвиги? - сказал митрополит. - Или уже не мечтаете?

- Мечтаю и очень. Только...

- Понимаю ваше недоумение. Места подвигов святого благоверного князя Александра находятся на советской территории, но германская армия стремительно наступает. Советские полководцы, видимо, избрали для себя тактику заманивания врага на свою территорию, как было при Наполеоне. Латвия уже отдана, вчера захвачены Печоры, завтра или послезавтра будет сдан Псков. Полагаю, Красная Армия намерена отступать за Новгород. Таким образом, вся Псковская епархия, полностью разорённая большевиками, становится объектом православной миссионерской деятельности.

- Говорят, там ни одного живого храма не осталось, - задумчиво произнёс отец Александр.

- В том-то и дело, - подтвердил полковник. - Мы, православные немцы, выдвинули идею немедленного восстановления церковной жизни на Псковщине. Иначе туда придут католики.

- Удивительно и отрадно слышать это из уст немецкого офицера! - не переставал удивляться батюшка.

- Более того, инициатива создания Псковской православной миссии одобрена фюрером великой Германии, - сказал Фрайгаузен с гордостью.

- Гитлером? - вновь удивился отец Александр.

- Так точно.

- Чудны дела Твои, Господи! - возвёл батюшка очи к потолку. - А я слыхал, он неверующий.

- Фюрер по-своему понимает Бога, - уклончиво ответил полковник. - В настоящее время он благоволит православному духовенству и, напротив, намерен сурово наказать старообрядцев. Они в своё время поддержали гонения большевиков на Православную Церковь. Гитлер хочет показать, что наша армия не захватническая, а освободительная. Он считает, что если русский народ жаждет возрождения церковной жизни, ему надо пойти навстречу. Русский народ должен понять: мы не большевики, которые служат сатане. Вспомните две страшные Варфоломеевские ночи в июне незадолго до нашего вступления на территорию Советского Союза. Сколько людей было вывезено из Прибалтики в неизвестном направлении, сколько уничтожено невинных, а среди них немало священников!

- Удивительно, что я не попал в их число, - вздохнул отец Александр. - Ведь меня хиротонисал митрополит Вениамин, зверски умученный большевиками. И сам я три года в лагерях оттрубил.

- Двенадцатого и тринадцатого июня, по моим сведениям, в Прибалтике для перевозки арестованных были мобилизованы все грузовые автомобили! - подметил митрополит.

- Вот видите, - сказал Фрайгаузен. - А мы говорим: "Идите и возрождайте!" Страшно подумать, если на земли, ставшие в религиозном смысле пустыней, придут католики, лютеране, или того хуже, сектанты-баптисты.

- Поведайте, батюшка, нашему гостю вашу классификацию, - улыбнулся митрополит.

- Какую?

- Про вино.

- А... Про вино-то... Это я так придумал сравнить... Вижу наше Православие в образе большой чаши, до краёв преисполненной сладким и ароматнейшим вином. Вылей половину и разбавь водой - получится католицизм. Вылей снова половину и разбавь водой - получится реформаторство. Вкус вина остаётся, а уже не то. А теперь вылей всё и залей чашу водой. Хорошо, если слабый запах вина сохранится в этих ополосках. И эти ополоски суть разного рода сектантство.

- Точнее не скажешь! - засмеялся немецкий полковник.
Отец Александр помялся и решил-таки спросить про дым:

- А правду ли говорят, что местные евреев пожгли?

- Правду, - кивнул Фрайгаузен. - Хотели нам угодить. И перестарались. Как жить в Риге при такой вони! Наше командование очень недовольно. Даже говорят, что собираются распустить латышскую националистическую организацию.

- Перунов крест? - спросил отец Александр.

- Именно так. "Перконакруст". Чтоб не лезли поперёд батьки в пекло!

- А я мороженое... - тихо прошептал отец Александр, раскаиваясь, что соблазнился мороженым и ел его, когда в воздухе витал дым от сожжённых людей.

viperson.ru

Док. 648453
Перв. публик.: 23.03.10
Последн. ред.: 23.03.12
Число обращений: 0

  • Александр Сегень: Поп

  • Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``