В Кремле заявили об отсутствии информации об уходе Матвиенко из Совфеда
Наша библиотека
Книги
Статьи
Учебники

Художественная литература
Русская поэзия
Зарубежная поэзия
Русская проза
Зарубежная проза
Залетный Назад
Залетный
Кузнец Филипп Наседкин - спокойный, уважаемый в деревне человек, беспрекословный труженик - вдруг запил. Да и не запил вовсе, а так - стал прикладываться. Это жена его, Нюра Заполошная, это она решила, что Филя запил. И она же полетела в правление колхоза и там устроила такой переполох, что все решили: Филя запил. И все решили, что надо Филю спасать. Главное, всех насторожило, что Филя "схлестнулся" с Саней Неверовым. Саня - человек очень странный. Весь больной, весь изрезанный (и плеврит, и прободная язва желудка, и печень, и колит, и черт его не знает, чего у него только не было, и геморрой), он жил так: сегодня жив, а завтра - это надо еще подумать. Так он говорил. Он не работал, конечно, но деньги откуда-то у него были. У него собирались выпить. Он всех привечал. Изба Сани стояла на краю деревни, над рекой, присела задом в крутизну берега, а двумя маленькими глазами-окнами смотрела далеко-далеко - через реку, в синие горы. Была маленькая оградка, какие-то старые бревна, две березки росли... Там, в той ограде, отдыхала душа.

Саня не то что слишком уж много знал или много повидал на своем веку (впрочем, он про себя не рассказывал. Мало рассказывал) - он очень уж как-то мудрено говорил про жизнь, про смерть... И был неподдельно добрый человек. Тянуло к нему, к родному, одинокому, смертельно больному. Можно было долго сидеть на старом теплом бревне и тоже смотреть далеко - в горы.

Думалось не думалось - хорошо, ясно делалось на душе, как будто вдруг - и в какую-то минуту - стал ты громадный, вольный и коснулся руками начала и конца своей жизни - смерил нечто драгоценное и все понял. Ну и что? Ну и ладно! - так думалось.
Бабы замужние возненавидели Саню с того самого дня, как он только появился в деревне. Появился он этой весной, облюбовал у цыган развалюху, сторговал, купил и стал жить. Его сразу, как принято, окрестили - Залетный. И, разумеется, - Саня, потому что - Александр. Его даже побаивались. И все зря. Филя, когда бывал у Сани, испытывал такое чувство, словно держал в ладонях теплого еще, слабого воробья с капельками крови на сломанных крыльях - трепетный живой комочек жизни. И у Фили все восставало в груди - все доброе и все злое, когда про Саню говорили плохо.
Филя так и сказал на правлении колхоза:
- Саня - это человек. Отвяжитесь от него. Не тревожьте.
- Пьяница, - поправила бухгалтерша, пожилая уже, но еще миловидная активистка.
Филя глянул на нее, и его вдруг поразило, что она красит губы. Он как-то не замечал этого раньше.
- Дура, - сказал ей Филя.
- Филипп! - строго прикрикнул председатель колхоза. - Выбирай выражения!
- Ходил к Сане и буду ходить, - упрямо повторил Филя, ощущая в себе злую силу.
- Зачем?
- А вам какое дело?
- Ты же свихнешься там! Тому осталось... самое большее полтора года, ему все равно, как их дожить. А ты-то?!
- Он вас всех переживет, - зачем-то сказал Филя.
- Ну, хорошо. Допустим. Но зачем тебе спиваться-то?
- Иди спои меня, - усмехнулся Филя. - Через неделю на баланс сядешь. Вы меня хоть раз сильно пьяным видели?
- Так это всегда так начинается! - вместе воскликнули председатель, бухгалтерша, девушка-агроном и бригадир Наум Саранцев, сам большой любитель "пополоскать зубки". - Всегда же начинается с малого!
- Тем-то он и опасен, Филипп, этот яд, - стал развивать мысль председатель, - что он сперва не пугает, а как бы, наоборот, заманивает. Тебе после войны не приходилось на базаре в карты играть?
- Нет.
- А мне пришлось. Ехал с фронта, вез кое-какое барахлишко: часы "Павел Буре", аккордеон... В Новосибирске пересадка. От нечего делать пошел на барахолку, гляжу - играют. В три карты. Давай, говорят, фронтовичек, опробуй счастье! А я уже слышал от ребят - обманывают нашего брата. Нет, говорю, играйте без меня. Да ты, мол, опробуй! Э-э, думаю, ну, проиграю тридцатку... - председатель оживился. Его слушали, улыбались. Филя крутил фуражку меж колен. - Давай, говорю! Только без обмана, черти! А надо было, значит, отгадать одну карту... Он их сперва показывает, потом у тебя на глазах тасует и, значит, раскладывает тыльной стороной. Все три. Одну тебе надо отгадать, ту-за бубей, например. И ведь все на глазах делает, паразит! Вот показал он мне все три лицом - запомнил? Запомнил, говорю. Следи!..
Раз-раз-раз - перекидывает их. Я слежу, где туз бубей. Какая, спрашивает? Я зажал пальцем... Переворачиваем - туз бубей. Выиграл. Они мне еще дали выиграть раза три-четыре... Ну, и все: к вечеру и аккордеон мой, и часы, и деньги - как корова языком слизнула. Все проиграл. Попытался было силой отбить, но их там много оказалось. Так и явился домой с пустыми руками. Вот как, Филипп, зараза-то всякая начинается - незаметно. Ведь они же мне сперва дали выиграть, потом уж только чистить-то начали. Ведь мне все отыграться хотелось, все надеялся... Вот и отыгрался. Водка, она действует тем же методом: я тебя сперва ублажу, убаюкаю, а потом уж возьмусь за тебя.
Так что смотри, Филипп, - не прогадай.
- Мне не восемнадцать лет.
- А она анкетные данные не спрашивает! Ей все равно... Работник ты хороший, с семьей у тебя пока все благополучно... Просто мы предупреждаем тебя. Не ходи ты к этому Сане! Он, может, хороший человек, но смотри, сколько на не-го баб жалуется!..
- Дуры, - опять сказал Филя.
- Ну, задолбил, как дятел: дуры, дуры. Твоя Нюра - дура, что ли?
- И моя дура. Чего заполошничать?
- Да то, что ей семью разрушать не хочется!
- Никто ее не разрушает. Сама бегает разрушает.
- Ну, смотри. Мы тебя предупредили. А этого твоего Саню мы просто выселим из деревни, и все... Он дождется.
- Не имеете права - больной человек.
- Найдем право! Больной... Больной, значит, не пей. Иди работай, Филипп.

- Вызывали? - спросил вечером Саня, нервно подрагивая веком левого глаза.
- Вызывали, - Филе было стыдно за жену, за председателя, за все правление в целом.
- Не велели ходить?
- Та-а... што я, ребенок, што ли!
- Да, да, - согласился Саня. - Конечно, - и веко его все подергивалось. Он смотрел на далекие горы. С таким выражением смотрел, точно ждал, что оттуда - вспять - взойдет солнце. Оно там заходило. - Ночью, часу в двенадцатом, соловьи поют. Ах, дьяволята!.. выкомаривают. Друг перед другом, что ли?
- Самок заманивают, - пояснил Филя.
- Красиво заманивают. Красиво. Люди так не умеют. Люди - сильные.
"Это ты-то - сильный?" - думал Филя.
- Уважаю сильных людей, - продолжал Саня. - В детстве меня колотил один парнишка - сильней меня был. Мне отец посоветовал: потренируйся, поподнимай что-нибудь тяжелое - через месяц поколотишь его. Я стал поднимать ось от вагонетки. Три дня поподнимал - надорвался. Пупок развязался.
- А ты бы взял - раз послабей - гирьку, привязал бы ее на ремешок да гирькой бы его по башке. Я тоже смирный был, маленький-то, ну один извязался тоже, проходу не дает. Я его гирькой от часов разок угостил - отстал. Саня пьянел. Взор его туманился... Покидал далекие синие горы, наблюдал речку, дорогу, дикий кустик малины под плетнем. Теплел, становился радостным.
- Хорошо, Филипп. Мне - пятьдесят два, двенадцать откинем - несознательные - сорок... Сорок раз видел весну, сорок раз!.. И только теперь понимаю: хорошо. Раньше все откладывал, все как-то некогда было - торопился много узнать, все хотел громко заявить о себе... Теперь - стоп-машина! Дай нагляжусь. Дай нарадуюсь. И хорошо, что у меня их немного осталось. Я сейчас очень много понимаю. Все! Больше этого понимать нельзя. Не надо.
Снизу, от реки, холодало. Но холодок тот только ощущался, наплывал... Это было только слабое гнилостное дыхание, и огромная, спокойная теплынь от земли и неба губила это дыхание.
Филя не понимал Саню и не силился понять. Он тоже чувствовал, что на земле - хорошо. Вообще жить - хорошо. Для приличия он поддерживал разговор.
- Ты совсем, што ли, одинокий?
- Почему? У меня есть родные, но я, видишь, болен, - Саня не жаловался. Ни самым даже скрытым образом не жаловался. - И у меня слабость эта появилась - выпить... Я им мешаю. Это естественно...
- Трудно тебе, наверно, жилось...
- По-разному. Иногда я тоже брал гирьку... Иногда мне гирькой. Теперь - конец. Впрочем, нет... вот сейчас я сознаю бесконечность. Как немного стемнеет, и тепло - я вдруг сознаю бесконечность.
Этого Филя совсем не мог уразуметь. Еще один мужик сидел, Егор Синкин, с бородой, потому что его в войну ранило в челюсть, тот тоже не мог уразуметь.
- В тюрьме небось сидел? - допытывался Егор.
- Бог с вами! Вы еще из меня каторжанина сделаете. Просто я жил и не понимал, что это прекрасно - жить. Ну, что-то такое делал... Очень любил искусство. Много суетился. Теперь спокоен. Я был художник, если уж вам так интересно. Но художником не был, - Саня искренне, негромко, весело смеялся. - Вконец запутал вас... Не мучайтесь. Ну мало ли на свете чудаков, странных людей!.. Деньги мне присылает брат. Он богатый. То есть не то что очень богатый, но ему хватает. И он мне дает. Это мужики понимали - жалеет брат.
- Если бы все начать сначала!.. - на худом темном лице Сани, на острых скулах вспухали маленькие бугорки желваков. Глаза горячо блестели. Он волновался. - Я объяснил бы, я теперь знаю: человек - это... нечаянная, прекрасная, мучительная попытка Природы осознать самое себя. Бес-плодная, уверяю вас, потому что в природе вместе со мной живет геморрой. Смерть!.. и она неизбежна, и мы никогда этого не поймем. Природа никогда себя не
поймет... Она взбесилась и мстит за себя в лице человека. Как злая... мм... - дальше Саня говорил только себе, неразборчиво. Мужикам надоедало напрягаться, слушая его, они начинали толковать про свои дела.
- Любовь? Да, - бормотал Саня, - но она только запутывает и все усложняет. Она делает попытку мучительной - и только. Да здравствует смерть! Если мы не в состоянии постичь ее, то зато смерть позволяет понять нам, что жизнь - прекрасна. И это совсем не грустно, нет... Может быть, бессмысленно - да. Да, это бессмысленно.
Мужики понимали, что Саня уже хорош. И расходились по домам.
Филя брел переулками-закоулками и потихоньку растрачивал из груди горячую веру, что жизнь - прекрасна.
Оставалась только щемящая жалость к человеку, который остался один сидеть на бревне... И бормочет, бормочет себе под нос нечто - так он думает, тот человек, - важное.

Через неделю Саня помер.
Помирал трезвым. Ночью. С ним был Филя.
Саня все понимал и понимал, что помирает. Иногда только забывался - точно накрепко задумывался, смотрел в стенку, не слышал Филю...
- Сань! - звал Филя, - Ты не задумывайся. А то так хуже. Может, встанешь походишь маленько? Давай я повожу тебя по избе... Сань?
- Мм?..
- Поломай себя... Разомнись маленько.
- Сходи, Филипп... дай веточку малины... Под плетнем растет. Только пыль не стряхни... Принеси.
Филя вышел в ночь, и она оглушила его своей необъятностью. Глухая весенняя ночь, темная, тяжкая... огромная. Филя никогда ничего в жизни не боялся, а тут вдруг чего-то оробел... Поспешно сломил молодую веточку малины, влажную от ночной сырости, и заторопился опять в избу. Подумал: "Какая на ней пыль? Не успела еще... пыль-то, дороги-то еще грязные. Откуда пыль-то?"
Саня приподнялся на локте и прямо в упор смотрел на Филю. Ждал. Филя одни только эти глаза и увидел в избе, когда вошел. Они полыхали болью, они молили, они звали его.
- Не хочу, Филипп! - ясно сказал Саня. - Все знаю... Не хочу! Не хочу!
Филя выронил веточку.
Саня, обессиленный, упал головой на подушку и тихо, и торопливо еще сказал:
- Господи, господи... какая вечность! Еще год... полгода! Больше не надо.
У Фили больно сжалось сердце. Он понял, что Саня помрет. Скоро помрет. Он молчал.
- Не боюсь, - тихо, из последних сил торопился Саня. - Не страшно... Но еще год - и я не приму. Ведь это же надо принять! Ведь нельзя же, чтобы так просто... Это же не казнь! Зачем же так?..
- Выпей водки, Сань?
- Еще полгода! Лето... Ничего не надо, буду смотреть на солнце... Ни одну травинку не помну... Кому же это надо, если я не хочу? - Саня плакал.
- Филипп...
- Што, Сань?
- Кому же это надо? Ну ведь глупо же, глупо!.. Она же - дура! Колесо какое-то.
Филя тоже плакал - чувствовал, как по щекам текут слезы. Сердито вытирался рукавом.
- Сань... ты не обзывай ее, может, она... это... отступит. Не ругай ее.
- Я не ругаю. Но ведь как глупо! Так грубо... и ничем не помочь! Дура. Саня закрыл глаза и замолк. И долго-долго молчал. Филя даже подумал, что уже - все.
- Поверни меня... - попросил Саня. - Отверни. - Филя повернул друга лицом к стене.
- Дура, - еще раз совсем тихо сказал Саня. И опять замолчал. Филя с час примерно сидел на стуле не шевелясь, ждал, когда Саня что-нибудь попросит. Или заговорит. Саня больше не заговорил. Он помер. Филя и другие мужики схоронили Саню. Тихо схоронили, без лишних слов. Помянули.
Филя посадил у изголовья его могилы березку. Она прижилась. И когда дули южные теплые ветры, березка кланялась и шевелила, шевелила множеством мелких зеленых ладоней - точно силилась что-то сказать. И не могла.

http://www.shukshin.net/zalet.shtml

viperson.ru

Док. 637590
Перв. публик.: 28.02.00
Последн. ред.: 25.06.12
Число обращений: 0

  • Шукшин Василий Макарович

  • Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``