В Кремле заявили об отсутствии информации об уходе Матвиенко из Совфеда
Наша библиотека
Книги
Статьи
Учебники

Художественная литература
Русская поэзия
Зарубежная поэзия
Русская проза
Зарубежная проза
Билетик на второй сеанс Назад
Билетик на второй сеанс
Последнее время что-то совсем неладно было на душе у Тимофея Худякова
- опостылело все на свете. Так бы вот встал на четвереньки и зарычал бы, и залаял, и головой бы замотал. Может, заплакал бы.
Пил со сторожем у себя на складе (он был кладовщиком перевалочной товарной базы) - не брало. Не то что не бра-ло - легче не делалось.
- С чего эт тебя так? - притворно сочувствовал сторож Ермолай. Тимофей понимал притворство Ермолая, но все равно жаловался:
- Судьба-сучка... - и дальше сложно: - Чтоб у ней го-лова не качалась... Чтоб сухари в сумке не мялись... - Тимо-фей, когда у него болела душа, умел ругаться сладостно и сложно, точно плел на кого-то, ненавистного, многожильный ременный бич. Ругать судьбу до страсти хотелось, и поэтому было еще "двенадцать апостолов", "осиновый кол в бугорок", "мама крестителя" - много. Даже Ермолай изумлялся:
- Забрало тебя!
- Заберет, когда она, сучка, так со мной обошлась.
- Ну, если уж тебе на судьбу обидеться, то... не знаю. Чего тебе не
хватает-то? В доме-то всего невпроворот.
Тимофею не хотелось объяснять дураку-сторожу, отчего болит душа. Да и
не понимал он. Сам не понимал. В доме действительно все есть, детей выучил
в институтах... Было время, гордился, что жить умеет, теперь тосковал и
злился. А сторож думал про себя: "Совесть тебя, дьявола, заела: хапал всю
жизнь, воровал... И не попался ни разу, паразит!"
- Разлад, Ермоха... Полный разлад в душе. Сам не знаю отчего.
- Пройдет.
Не проходило.
В тот день, в субботу (он весь какой-то вышел, день, нараскосяк), Тимофей опечатал склад, опять выпили со сторожем, и Тимофей пошел домой. Домой не хотелось - там тоже тоска, еще хуже: жена начнет нудить. Была осень после дождей. Несильно дул сырой ветер, морщил лужи. А небо с закатного края прояснилось, выглянуло солнце. Окна в избах загорелись холодным желтым огнем. Холодно, тоскливо. И как-то противно ясно...
Тимофей думал: "Вот - жил, подошел к концу... Этот остаток в десять-двенадцать лет, это уже не жизнь, а так - обглоданный мосол под крыльцом - лежит, а к чему? Да и вся-то жизнь, как раздумаешься, - тьфу!
Вертелся всю жизнь, ловчил, дом крестовый рубил, всю жизнь всякими правдами
и неправдами доставал то то, то это... А Ермоха, например, всю жизнь прожил
валиком - рыбачил себе в удовольствие: ни горя, ни заботы. А червей вместе
будем кормить. Но Ермоха хоть какую-нибудь радость знал, а тут - как циркач
на проволоке: пройти прошел, а коленки трясутся".
Шел Тимофей, думал... И взял да свернул в знакомый переулок. Жила в том
знакомом переулке Поля Тепляшина. Когда-то давно Тимофей с Полей "крутили"
преступную любовь. Были скандалы, битье окон, позор. Жена Тимофея, Гутя,
семь лет отчаянно боролась с Полей за Тимоху. Гутю хвалили в деревне, она
гордилась и учила молодых баб, ка-кие оказывались в ее положении:
- Он к сударушке, а ты - со стяжком - под окошки к им. Да по
окошкам-то, по окошкам-то - стяжком-то...
Бывала в деревне такая любовь - со стяжками. Теперь лучше -
разошлись, и все. Раньше годами лютовали.
С Тимохиной любовью тогда все само собой утряслось: у вдовы Поли подрос
сын Колька, Николай Петрович, и стал гонять Тимофея от матери. Тимофей
набычился - к Поле:
- Уйми сосуна!
А та вдруг залепила:
- Пошел ты!.. Чего я, сына на тебя променяю? На - вы-куси.
Тимофей хотел разок покуражиться, но нарвался на молодой Колькин кулак
и после этого перестал туда ходить. Самое дурацкое положение настало потом:
обе женщины, Поля и Гутя, вдруг подружились, и вместе смеялись над Тимохой.
- Как там сударчик-то мой поживает? - принародно спрашивала Поля.
Гутя смеялась:
- На печке - клопов давит.
Мстили, что ли.
Тимоха тогда же налетел на законную жену, но получил отпор на этот раз
от своих детей.
Спроси сейчас Тимофей, зачем он идет к Поле, он не сказал бы. Не знал.
Поля удивилась.
- Вона!.. Вот так гость. Зачем это?
- А что? Что ты, заразная, что ли, что тебя обходить на-до? Посидим по
старой памяти, выпьем вот... - у Тимофея была с собой бутылка, он ее
поставил на стол. - Спомним былое...
- Было бы чего!
Поля стала старая, некрасивая. Тимофей со злости поду-мал: "Она
красивой-то и не была сроду". Стало вдруг жалко себя.
- Хошь, анекдот один расскажу?
- Вона!
- Чего ты, как попка, заладила: "вона! вона!" Как дика-ри, честное
слово. Ну, зашел... Ну и что? Глупые вы ка-кие-то, бабы, честное слово!
- Чего же ходите - к глупым-то?
- А где вас, умных-то, взять? Так и меняешь - шило на мыло.
- Небось ревизия была - злой-то?
- На меня еще такой ревизор не родился...
- Оно видно.
Тимофей выпил стакан - закусить чем-нибудь не спро-сил, Поля не
предложила. Зато и он Полю не пригласил с собой выпить.
- Слушай анекдот. Приехал один мужик в город, идет по улице... А сам
доходной-доходной - мужик-то. Но все-таки думает: где бы тут подцепить
какую-нито? Слыхал, значит, про городских-то, ну и мысли-то заиграли. И тут
подходит к нему одна - гладкая вся, тут - полна пазуха, вежливая.
"Пойдемте ко мне, я тут близко живу". Мужик радешенький - сама навялилась.
Приходит. Она говорит: "Раз-девайтесь, я счас приду". А сама - в другую
комнату. Ну, он разделся, сидит. Ждет. А она выводит детей малых и говорит
им: "Вот, детки, если не будете хорошо кушать, будете та-кие же худые, как
вот этот дядя".
Полю эта история не рассмешила. Тимофею тоже было не смешно. А днем,
когда рассказали, смеялся с шоферами, и подумал еще, что историйка
поучительная.
- К чему эт ты? - спросила Поля.
Тимофей пояснил:
- Точно так со мной выкинула судьба-сучка. Живи, мол, Тимофей!.. Раз
башка есть на плечах - живи, никого не бой-ся! Ну, Тимофей и разлысил
лоб...
- Жил бы честно, никого бы и не боялся.
Это она больно уела.
Тимофей стал соображать, как бы ее тоже побольней укусить.
- Не знаешь, кто это вот тут, - показал на кровать, - честно с чужим
мужиком миловался? Не приходилось слы-шать?
- Приходилось. А тебе не приходилось слышать, кто на этом же самом
месте от живой жены с чужой бабой миловался? Я одинокая была, вдова, а ты
семейный. Поганец ты...
Тимофей еще выпил. Вот теперь он, кажется, все по-нял: жалко себя,
жалко свою прожитую жизнь. Не вышло жизни.
- Сказка про белого бычка у нас получается, Поля...
Поля засмеялась.
- Чего смеешься? - спросил Тимофей.
- А чего мне не посмеяться?
- Не надо... Тебе не личит - зубы кривые.
- А ведь когда-то не замечал...
- Замечал, почему не замечал, только... Эхма! Что ведь и обидно-то,
дорогуша моя: кому дак все в жизни - и обра-зование, и оклад дармовой, и
сударка пригожая, с сахар-ными зубами. А Тимохе, ему с кривинкой сойдет, с
гниль-цой...
- Во змей-то! - изумилась Поля. - Козел вонючий. Ну-ка забирай свою
бутылку - и чтоб духу твоего тут не бы-ло! А то возьму ухват вон да по
башке-то по умной... Умник!
Тимофей аккуратно надел на бутылку железненькую ко-сыночку, устроил
бутылку во внутренний карман пиджака и, не торопясь, пошел прочь. Стало
вроде малость полегче. Но хотелось еще кому-нибудь досадить. Кому-нибудь
также бы вот спокойно, тихо наговорить бы гадостей.
Пришел он домой, а дома, в прихожей избе, склонив-шись локотком на
стол, сидит... Николай-угодник. По всем описаниям, по всем рассказам -
вылитый Николай-угод-ник: белый, невысокого росточка, игрушечный старичочек.
Сидит, головку склонил, смотрит ласково. Больше никого в доме нет.
- Ну, здравствуй, Тимофей, - говорит.
Тимофей глянул кругом... И вдруг бухнулся в ноги ста-ричку. И, стараясь
тоже ласково, тоже кротко и благостно, сказал тихо:
- Здорово, Николай-угодничек. Я сразу тебя узнал, ба-тюшка.
Угодник весь как-то встрепенулся, удивился, засмеялся мелко, погрозил
пальцем.
- Пьяненький?
- А - есть маленько! - с отчаянной какой-то весело-стью, с любовью
продолжал Тимофей. - С тоски больше... не обессудь, батюшка. С тоски.
Шибко-то не загуливаюсь, Ребятишек теперь вырастил - чего, думаю, теперь не
попить? Какой ты, батюшка, седенький... А чего пришел-то?
Угодник поморгал ясными глазами... Опять посмеялся.
- С чего тоска-то?
- Тоска-то? А бог ее знает! Не верим больше - вот и тос-ка. В
боженьку-то перестали верить, вот она и навалилась, матушка. Церквы
позакрывали, матершинничаем, блудим... Вот она и тоска.
- А ты веровал ли когда?
- Батюшка!.. Вот те крест: маленький был, веровал. В ро-ждество Христа
славить ходил. Не приди большевики, я бы и теперь, может, верил бы.
- Сам-то не коммунист?
- Откуда! Я бы, может, и коммунистом стал - перед то-бой-то чего
лукавить! - но был у меня тесть - ни дна бы ему, ни покрышки! - его в
тридцатом году раскулачили...
- Ну.
- Ну, я с той поры и завязал рот тряпочкой и не заикал-ся никогда.
Угодник больше того удивился. Горько удивился.
- Ты что, Тимофей?
- Как на духу батюшка! Дак ты чего пришел-то? К добру или к худу -
как понимать-то?
Угодник потрогал маленькой сморщенной ладонью бе-лую бородку.
- Чего пришел... Да вот попроведать вас, окаянных, при-шел. Ты,
однако, подымись с колен-то.
- Постою! Чего мне не постоять? Не отсохнут. Что, ба-тюшка, так вот
походишь, поглядишь по свету-то: испаскудился народишко?
- Маленько есть. Значит, говоришь, тесть тебе перешел дорогу?
- Перешел. Да он и кулаком-то, по правде сказать, ни-когда не был, так
- заупрямился тогда, с колхозами-то, нашумел, натрепался где-то... Трепач
он был, тесть-то. Дурак дураком. Ботало коровье. Жил, правда, крепко. А я
середнячишко был... мне бы в партию большевиков-то можно бы...
- И что же он, тесть-то?
- Отпыхтел свое, пришел. Я его так и не видел - далеко живем друг от
друга. У сына он живет, балда старая. А сын далеко где-то. Так, говоришь,
испаскудился народишко?
- Здорово испаскудился, - серьезно сказал Угодник.
- Совсем никудышный стал народ! - подхватил Тимо-фей. - Пьют,
воруют... Я и то приворовываю на складе. Знамо, грех, но поглядишь кругом-то
- господи-господи, что делается!
- Приворовываешь?
- Приворовываю, батюшка. Ребятишек вон выучил - на какие бы шиши,
так-то? Батюшка... - Тимофей весь со-брался, подполз поближе. - Чего я
тебя хотел попросить...
- Ну?
- Ты там к господу нашему, Исусу Христу, близко си-дишь... К деве
Марии... Посоветуйтесь там сообча да и... это... Шибко уж жалко, батюшка! До
того жалко, сердце обмира-ет. Ведь я мужик-то неглупый, ведь у меня
грамотешки-то совсем почти нету, а я вон каких молодцев обвожу вокруг
пальца...
- Не пойму я.
- Родиться бы мне ишо разок! А? Пусть это не считает-ся, что прожил,
- родите-ка вы меня шло разок. А?
Угодник опять невольно рассмеялся.
- То жалуется - тоска, а то... Ну и сукин ты сын, Тимоха!
- Да потому я жалуюсь, что жизнь-то не вышла! - Ти-мофей готов был
заплакать злыми слезами. - Ты вот сме-ешься, а мало тут смешного, батюшка,
одна грусть-тоска зеленая. Ведь вон на земле-то... хорошо-то как! Разве ж я
не вижу, не понимаю, все понимаю, потому и жалко-то. Тьфу! - да растереть,
вот и вся моя жизнь.
- А как бы ты, интересно, жить стал? Другой-то раз...
- Перво-наперво я б на другой бабе женился. Про любовь даже в Библии
писано, а для меня - что любовь, что чирей на одном месте, прости, господи,
- одинаково. Или как все одно килу смолоду нажил - так и жена мне:
кряхтишь, а но-сишь. Никудышная бабенка попалась. Дура. Вся в папашу своего.
Хайло разинет и давай - только и знает. Сундук пле-теный, не баба. Из-за
нее больше и приворовываю-то. Жад-ная!.. Несусветно жадная. А с моей-то
башкой - мне бы и в начальстве походить тоже бы не мешало... Из меня бы
прокурор, я думаю, неплохой бы получился, - Тимофей за-смотрелся снизу в
святые глаза Угодника. - Тестюшку, на-пример, своего я б тада так
законопатил, что он бы и по сей день там... За язычину его...
- Цыть! - зло сказал старичок. - Ведь я и есть твой тесть, дьявол ты! Ворюга. Разуй глаза-то! Допился?
Тимофей, удовлетворенный, поднялся с колен, отрях-нул штаны и спокойно и устало сказал:
- Гляди-ка, правда - тесть. Тестюшка! Ну, давай вы-пьем. Со стречей. Вишь, за кого я тебя принял...
- Допился, сукин сын!
- Все секреты свои рассказал тебе. Тц! Ну, ничего - знай. Вот ведь как обознался! Это ж надо так вклепаться... А-я-я-яй.
...Потом, когда выпили, тесть, оскорбленный за себя и за дочь, тыкал под нос Тимофею опрятный кукиш и твер-дил скороговоркой:
- Вот тебе, а не другую жись! Вот тебе - билетик на вто-рой сеанс!
Ворюга...
А Тимофей, красный, удовлетворенный, повторял:
- Ах, как я вклепался!.. А-я-я-я-яй! Это ж надо так!
- Я тебя самого посажу, ворюга!
- Кто, ты? Господь с тобой! Кто тебе поверит, ли-шенцу?
- Вот, вот тебе - билетик на второй сеанс! Хе-хе-хе! Другой раз жить собрался!.. На-ка! - тесть-угодник хотел опять угодить под нос зятю белым кукишком, но зять вылил ему на голову стакан водки и, пугая, полез в карман за спич-ками.
- Подожгу ведь...
Тесть-угодник вытерся полотенцем и заплакал.
- Чего ты, Тимоха?.. Над старым-то человеком... Бесстыдник ты! Дешевка... Приехал к нему, как к доброму...
- В том-то и дело, что не знаю, - миролюбиво уже сказал Тимоха. - Не знаю, тестюшка, не знаю. Я б все честно сказал, только не знаю, чего такое со мной нелается. При-стал, видно, так жить. Насмерть пристал. Укатали сивку... Жалко. Прожил, как песню спел, а спел плохо. Жалко - песня-то была хорошая. Прости за комедию-то. Прости великодушно.

http://www.shukshin.net/ticket.shtml
viperson.ru

Док. 637554
Перв. публик.: 28.02.00
Последн. ред.: 27.06.12
Число обращений: 0

  • Шукшин Василий Макарович

  • Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``