Медведев предложил изменить метод оценки уровня бедности
Наша библиотека
Книги
Статьи
Учебники

Художественная литература
Русская поэзия
Зарубежная поэзия
Русская проза
Зарубежная проза
Убить отца Назад
Убить отца
Командир группы армейского спецназа капитан Елизаров, длинноногий и жилистый, как лось, гонялся по чеченским горам за бандой Мансура, и ему казалось, что он преследует оборотня. Попадая в кольцо блок-постов и засад, обложенный минными полями и рыскающим спецназом, обнаруженный самолетным радиоперехватчиком и вертолетным тепловизором, взятый на мушку снайперами и артиллерийскими наводчиками, Мансур кидался через плечо, превращался в лесную лисицу, горного барана, разноцветного фазана или плеснувшую в речке форель. Исчезал бесследно. Мансур был неутомим, отважен, умен, а также заколдован духами гор, которые превращали его в розовое облако, в осеннее дерево, в скользкую неприметную тропку. Все пули и снаряды, выпущенные в его сторону, рвали пустоту, пронзали свитки тумана, осыпали листву осенних желтеющих рощ. Его отряд из ста человек то рассыпался на малые группы -выставлял на дорогах фугасы, обстреливал посты, истреблял старейшин и мулл, перешедших на сторону федералов. То вновь собирался в крупное подразделение-нападал на колонны, громил комендатуры, устраивал встречную охоту на рыскающий в горах спецназ. Мансур был независим и горд, действовал отдельно от группировок Басаева и Хаттаба. Ссорился и вступал в скоротечные жестокие схватки с полевыми командирами забредавших на его территорию банд. Он отличался беспощадной жестокостью к пленным, держал в горном лагере гарем русских пленниц. Кормил себя и бойцов, владея на равнине скважинами с маслянистой зеленой нефтью. Отправлял в Ставрополье <наливники>, войдя в сговор с администрацией районов, военными комендатурами и дорожными блок-постами, которые за деньги пропускали по дорогам нефтяные колонны Мансура.



Граната, как черный клубочек, сбрасывая кудельки дыма, понеслась к бээмпе





Капитан Елизаров возвращался из рейдов мокрый, простуженный, смертельно усталый, уповая на день, когда закончится спецоперация и войска, неуклюже проминая дороги, дымными стальными колоннами спустятся с гор в низину. И тогда-отдых в теплых палатках, баня, телевизор, ласковые санитарки из медсанбата, встреча с закадычным другом капитаном Жалейко, с кем в детстве жили в одном дворе, играли в одной футбольной команде, вместе поступили в училище и теперь повстречались в Чечне, на этой бесконечной треклятой войне.

Подымут стаканы с водкой, отражающие красные поленья в печурке:

-Что скажешь?-спросит Елизаров друга, глядя, как блестит на его раскрытой груди серебряная ладанка.

-Пробьемся,-ответит Жалейко, громко сдвигая стакан.



От майора МВД, который за деньги передавал чеченцам боевую информацию, Мансур узнал, что из Ханкалы, укрепленной крепости русских, выходит колонна с гуманитарным грузом-мукой, строительным лесом, учебниками для школ. Предатель, выйдя в эфир на частоту Мансура, сообщил, что колонна слабо защищена, движется к ущелью, где нет блок-постов, без вертолетов сопровождения, чьи действия затруднены из-за вечного, висящего над кручами тумана. Мансур обрадовался сообщению русской собаки, готовой за деньги отдать товарищей на растерзание чеченских пулеметов.

По тропам, одолевая горы, отряд Мансура вышел к дороге и сел в засаду среди желтых кустов, откопав неглубкие лунки, укрепив на камнях пулеметные сошки, забросав листвой гранатометные трубы. Мансур приближал черный выпуклый глаз к пулеметному прицелу, за которым тускло светилась дорога, и слушал по рации <Моторолла> переговоры русской колонны. Она медленно приближалась, следуя за одинокой боевой машиной пехоты, преодолевая крутые подъемы. Когда показался грязно-зеленый тучный червяк колонны-остроносая бээмпэ с задранной пушкой и тяжелые, окутанные гарью грузовики,-Мансур легонько взмахнул рукой. Граната, как черный клубочек, сбрасывая кудельки дыма, понеслась к бээмпе, прожгла борт, и грохнувший взрыв выбил из люков рыжий огненный сноп и мутный туман. Грузовики взрывались от попаданий гранат, из кабин выскакивали оглушенные, в пятнистых камуфляжах, водители. Мансур поднес к губам серебряный перстень с узорной арабской вязью, дохнул на него и послал очередь в убегавших солдат.



На брезенте отсвечивала пришпиленная иконка





Колонна горела, пахло жареным хлебом. Чеченцы ходили вдоль дымящих грузовиков, пристреливали раненых водителей, забирали из кабин автоматы. У гусениц боевой машины стоял на коленях раненый капитан, которого держал за волосы пулеметчик Арби. Мансур наклонился к капитану, всматриваясь в его закопченное, страдающее лицо, полные слез голубые глаза, худые скулы, поросшие золотой щетиной.

-Ну что будем делать, капитан?-спросил он, скаля в бороде крепкие белые зубы, наслаждаясь предсмертным страхом врага.

-Пробьемся,-ответил раненый русский.

Арби сильнее потянул волосы, открыл голую, дышащую шею капитана. Мансур быстрым мановением лезвия перерезал пленному горло.

Елизаров был послан на подмогу колонне, и когда подоспел, увидел горящие скелеты машин, перебитый конвой и зарезанного друга Жалейко. Он снял с него серебряную ладанку Богородицы, велел переложить мертвеца на днище командирского бэтээра и всю дорогу сжимал в кулаке перепачканную землей и кровью руку Жалейко.



Армия вгрызалась в горы, сдавливала кольцо, прочесывала селения. Выпугивала из каменных, прилепившихся к склону домов пригревшихся боевиков. Открывала огонь, оставляя на околице простреленных бородачей, над которыми тут же начинался женский истошный плач и тучный белогривый мулла приступал к заунывному погребальному чтению. Мансур ускользал, как почерпнутая из горной речки вода, от которой на грязной, закопченной ладони Елизарова начинали блестеть и переливаться мозоли и ссадины. Горы, поросшие ржаво-красными осенними лесами. Пустые, в синих тенях провалы. Зубчатые белоснежные хребты, розовые на заре. Все это складывалось в таинственное, свернутое в спираль пространство, по которому перемещался Мансур. Уходя от преследования, вдруг оказывался в тылу у спецназа. Исчезал, словно по законам загадочной геометрии перемещался на другую сторону пространственного лепестка, оставляя спецназу потревоженную привалом полянку, горсть расстрелянных гильз, обрывок окровавленного бинта.

Вот и теперь медлительный самолет радиоэлектронной разведки уловил позывной Мансура, передал на командный пункт координаты предполагаемой цели. Туда по приказу генерала обрушился огневой налет артиллерии, пикировали один за другим вертолеты, штурмовики сбрасывали фугасные и зажигательные бомбы, от которых трещали горы, разламывались могучие вязы, полыхали пожары.

Елизаров с группой на двух бэтээрах двигался на место удара, надеясь найти среди воронок ошметки растерзанных боевиков, искореженный синий <лендровер> Мансура, его изломанное, с оторванными конечностями тело.

Качаясь в люке, пропуская над собой багряную мокрую ветку, вдруг нежно подумал об отце, которому давно не писал в маленький городок под Тамбовом. Постаревший, страдающий от ран и контузий, полученных под Кандагаром, отец писал ему долгие, похожие на наставления письма, научая засадам, продвижению по заминированным трассам, общению с местным населением. Полковник афганской войны словно завидовал сыну, который вместо него колыхался на мокрой броне, смотрел, как сверкает перламутровый речной перекат под ребристым колесом бэтээра. <Отец, слышу тебя>,-с нежностью и печалью подумал Елизаров, посылая в далекий городок луч своей сыновней любви, ветку багряного кавказского дерева.

Они прибыли на место удара, и не было растерзанных боевиков и разбитого <лендровера>, а валялись на склоне две убитых взрывом коровы. Елизарову померещилось, что в небе над горами мелькнуло носатое лицо Мансура, беззвучно над ним хохотавшее. Прапорщик в комбинезоне, похожий на сумчатое животное, с торчащими из карманов рожками, гранатами, фонарем, сигнальными ракетами, устало сказал:

-Товарищ капитан, разрешите резануть от коровьей ляжки. Личный состав по шашлыку стосковался.

-Резани,-разрешил Елизаров. Смотрел, как орудуют бойцы над коровой, высекая из нее сочные красные ломти.

И снова Мансур вышел на связь, обращаясь в эфир с открытым посланием: <Нужны медикаменты. Оставь на прежнем месте...>, что означало крайнюю степень отчаяния. Боевики, растревоженные войсками, покидали насиженные селения, метались среди артналетов и бомбежек, несли потери. Уставали от непрерывного преследования армейского спецназа и подразделений <Альфа>, испытывая нужду в боеприпасах, аккумуляторах для раций, в медикаментах и продовольствии. Запеленгованный сигнал был тут же передан в штаб. На пеленг выслали группу Елизарова.

Продвигались на двух бэтээрах до рубежа высадки, а оттуда пешком, груженные пулеметами и тяжелыми автоматами, с двойным боекомплектом, по скользким тропкам. Огибали неодолимые кручи, пересекали пологие склоны, продирались в зарослях. Посылали электронные импульсы в космос, где, невидимая за облаками, в ослепительной синеве, висела серебристая бабочка спутника. Посылала Елизарову его координаты, которые тот сверял с измятой, зачехленной целлофаном картой.

Вышли в район засады, где тропа растворялась в мелкой текущей воде. Группа разделилась на части. Елизаров с пятью бойцами оседлал тропу, приказав окопаться. Вторую пятерку спустил по склону, подальше от тропы, чтобы передовой дозор боевиков не смог ее обнаружить,-миновал, оставляя в своем тылу.



Он сидел в кустарнике, уложив пулемет, переобуваясь, выжимая воду из липкого шерстяного носка. По соседству снайпер-мордвин удобно улегся в окопчик, присыпая палой листвой разворошенную землю, уложив на бруствер винтовку с глушителем и трубкой прицела. Елизаров смотрел на тропу, собираясь отползти и укрыться в гуще кустов. На тропе, увеличиваясь, подымаясь на склоне, показалась черная широкополая шляпа. Следом-худое, поросшее щетиной лицо. Сутулые плечи с автоматом ближнего боя. Долговязая, в длинном пальто фигура чеченца. За ней появилась, закачалась каракулевая папаха. Головной чеченский дозор вышел к месту засады. Так случайно, не видя стрелка, садится над его головой глухарь. Так выходит на ствол против ветра не чующий опасность кабан.

Елизаров, почти на виду, боясь напугать добычу, тугим поворотом глаз позвал снайпера. Тот услышал вращенье его глазных яблок. Елизаров кивнул на дорогу, и снайпер, прицелившись, убил чеченца в старомодной широкой шляпе. Второй, чмокающий, словно детский поцелуй, выстрел пробил папаху. И там, откуда появились чеченцы, загрохотало, запламенело. Чеченский отряд, напоровшись на засаду, не стал отступать, а пошел на прорыв, используя испытанную тактику боя. Сначала шквально били пулеметы, наполняя пространство свистом и лязганьем пуль, прижимая спецназ к земле. Когда кончался боекомплект и пулеметчики меняли цинки, начинали стрелять автоматы всей поражающей мощью. Так, чередуя оружие, чеченцы продвигались вперед, не давая врагу подняться. Приближались и истребляли его в упор.

Елизаров, распластавшись, вжимаясь в слякоть, вслепую, взмахом руки, кинул вперед гранату. Солдаты повторяли его движение, заслоняясь стеной разрывов. Вторая группа ударила в тыл чеченцев, и те, опрокинутые внезапным ударом, теряя людей, побежали по склону. Им вслед с двух огневых рубежей били пулеметы спецназа.

Осматривая место боя, Елизаров увидел убитых чеченцев, висящих в кустах, как на колючей проволоке, кто в прыжке, кто в падении. Среди худощавых, одетых в кожаные куртки стрелков лежал огромный убитый негр, в камуфляже и желтом свитере. Негр-так звали бандглаваря, который соперничал с Мансуром. Коварный чеченец подвел соперника под пули спецназа, устранил его руками Елизарова.

Негра сначала несли на брезенте к месту, где поджидали их бэтээры. Прикрутили тросом к броне. Привезли в расположение и сбросили в грязь среди палаток. Все приходили и смотрели на него. Снайпер-мордвин включил кассетник, поставил песню: <Ай-яй-яй, убили негра ни за что, ни про что...>, и бойцы курили, пританцовывали вокруг черного мертвеца в желтом свитере.

Мансур понимал, что война неуклонно приближалась к концу. Русские встали стеной на грузинской границе, перекрывали потоки оружия. Армия училась войне в горах, громила лагеря и убежища. ФСБ разбросала по селам агентурную сеть, и испытанные командиры отрядов, с пробитыми черепами, в кровавых лохмотьях, один за другим <экспонировались> на московских экранах. Наблюдая, как осень с равнин подымается в горы, одевая их желто-красным покровом, и первые заморозки превращают мокрый спальный мешок в жестяной негнущийся короб, и пики хребта сверкают, словно белые ледяные кристаллы, Мансур решил, что с первым снегом покинет Чечню, прорвется сквозь границу и уедет в Турцию. В Трабзоне в дорогом отеле отмоет с тела пороховой нагар, облачится в удобный красивый костюм. Станет гулять, не таясь, по прекрасному городу, есть отменную пищу в дорогих ресторанах, играть в рулетку, ложиться в пенную ванну вместе с длинноногой красавицей. А когда наскучит праздная жизнь и он ощутит в желудке ноющий голод войны, то отправится в Афганистан к талибам, вольется в боевые отряды, где воюют друзья-чеченцы. Предчувствуя расставание с родиной, он захотел побывать в родном селе Галсанчу, навестить мать и отца.

В сопровождении двух верных бойцов по нехоженым дебрям, по студеным водам горных ручьев достиг села и сидел, притаившись, в зарослях, глядя, как туманится легким дымом труба родного дома и на выгоне пасется корова. Эта мирная корова, и дым очага, и желтый пожухлый выгон, и одинокий, старый на выгоне вяз, под которым мальчишкой играл в деревянные нарды, вызвали в нем больную тайную сладость, словно сквозь камень просочилась нежная влага. Дождался, когда погаснет розовый далекий хребет и село накроет тенистая синь. Оставил бойцов на околице, пригибаясь, гибко сбежал к дому.

Мать обняла, гладила мягкой рукой жесткую сыновнюю щетину, морщины и складки лба, притягивала его лицо к своей теплой домашней кофте. Отец, строго и зорко, с горьким блеском из-под косматых бровей, осматривал его худое жесткое тело, избитое о камни, обожженное, с метинами пуль и осколков.

-Пришел проститься,-сказал он отцу, когда мать отошла к плите, завозила сковородками и кастрюлями.-В Чечне больше воевать невозможно. Из Турции тебе напишу.

-Останься. Сдайся властям добровольно. Они тебя по амнистии выпустят. Напишу письмо Кадырову. Он меня, как почетного учителя, помнит.

-Не выпустят. Слишком много я русских убил. Либо тут же застрелят, либо упекут на всю оставшуюся жизнь в Сибирь... Вот, отец, спрячь где-нибудь во дворе. Это вам с матерью на жизнь,-и он передал отцу завернутую в платок пухлую пачку долларов, заработанных им на войне.

-Мы, чеченцы, попали в беду,-отец горько вздохнул, молитвенно пропуская сквозь коричневые пальцы белую шелковистую бороду.-Ты мог бы учиться, поехать в Москву, в университет. Был бы сейчас юристом, или банкиром, или художником. А ты, как волк, бегаешь по лесам, а за тобой с вертолетов охотятся.

-Благослови, отец,-Мансур чувствовал, как ослепило влажным блеском глаза. Взял и поцеловал сухую отцовскую руку.

Когда уходил, заметил на дверном косяке зарубки,-мальчиком прислонялся затылком к дверям, и отец, молодой, счастливый, делал ножом надрез.

Мулла Ибрагим-ходжа, тучный, в белой чалме, в долгополом облачении, отслужил молебен в сельской мечети, где собрались пожилые смиренные мусульмане, чьи дети воевали в мятежных отрядах. Время от времени с гор в село привозили обезображенные бородатые трупы, и тогда мулла читал над свежими могилами боевиков погребальные суры Корана. Теперь, в завершение службы, он проповедовал мусульманам мир, смирение, любовь к ближним. Призывал покончить с войной, помириться с русскими, вернуть из лесов и ущелий ожесточенную, обреченную на смерть молодежь. Ему внимали, соглашались, печально вздыхали, молясь о возвращении сыновей. Ибрагим-ходжа вышел из ворот мечети и, переступая лужи блестящими заостренными калошами, шел вдоль каменных домов, ярко-зеленых железных изгородей, отвечая на поклоны встречных мужчин и женщин.

За поворотом дороги раздался шум автомобильного двигателя, от которого давно отвыкло село. На улице показался синий автомобиль с хромированным толстоносым радиатором, и мулла подумал, что это приехал его старый знакомый Адам, который служил теперь главой района,-явился в село для инспекции школы, где наконец-то, после годового перерыва, начались занятия. Учительница, еще не получая зарплату, уже раздобыла новый комплект учебников и открыла начальные классы.

Автомобиль одолевал подъем, разбрызгивая грязь, и мулла остановился, поджидая машину, радуясь встрече с другом. Синий автомобиль поравнялся с муллой, темное боковое стекло опустилось, и два автомата в упор расстреляли муллу, опрокинув его спиной в грязь, так что от удара отлетела чалма и обнажилась голая стариковская голова. Женщины в криках прижались к стенам, а синий <лендровер>, задавив гуся, развернулся и, кидая из-под толстых колес ошметки грязи, умчался из села. Мансур трогал автоматный ствол пальцем с арабским перстнем. Из теплого ствола сочился прозрачный пахучий дымок.

Вечером, в горном лагере, в блиндажах, скрытых под корнями огромных вязов, боевики отдыхали. Чистили оружие, жарили мясо. Привели из земляного укрытия русских пленниц-двух медсестер и молодую учительницу. Велели раздеться и на ватных одеялах насиловали. Выходили под звезды разгоряченные, запахивая ремни, уступая место товарищам, слыша, как хрипят они, утыкаясь колючими бородами в женские груди, содрогаются худыми спинами, ненавистно и страстно раздирая женскую плоть. Мансур, хватая зубами окровавленные губы белокурой медсестры, вбросил в нее свое огненное семя. Вяло поднялся, испытывая отвращение и усталость. Приказал адъютанту Арби:

-Ликвидируй русских сук.

Голых женщин вывели в ночь, на морозный хрустальный воздух. Отвели к ручью и убили из пистолета. Мансур видел, как вспыхивают от выстрелов букеты пламени, падают белые тела. Женщины лежали в темноте, слабо белея, как груды талого снега.

Елизаров был вызван в палатку к подполковнику ФСБ, собиравшему агентурные донесения от агентов о местонахождении банд. По этим донесениям уходили на поиски группы спецназа. Подполковнику нездоровилось. Он жался к горячей печке. Ноги его были в теплых носках и тапочках. Он был белесый, с залысинами, с усталым желтоватым лицом. Елизаров увидел полевой телефон, прислоненный к столу автомат и бумажную иконку Богородицы, пришпиленную к брезенту палатки.

-Мой источник сообщил, что Мансур планирует серию терактов против глав администраций и мулл, выступающих против ваххабитов. Был убит мулла Ибрагим-ходжа, зарезан еще один родственник Ахмада Кадырова, тяжело ранен глава чеченской милиции в районе Даргоя. А нам не удается его ликвидировать,-подполковник смотрел на стакан горячего чая, в котором кружились чаинки.

-Моя группа работает без отдыха третью неделю, уходя на реализацию ваших разведданных,-сказал Елизаров.-Но либо данные не верны, либо Мансур обладает способностью проваливаться сквозь землю.

-Его можно взять.

-Сбросить атомную бомбу в предполагаемый район дислокации?

-Он приедет на похороны своего близкого родственника.

-Кто у него умер?

-Никто. Вы с группой пойдете в его родное село Галсанчу и убьете его отца. Оседлаете дороги, ведущие в село. Мы дадим артиллерии координаты предполагаемых целей. Когда Мансур поедет на отцовские похороны, мы осуществим огневой налет при поддержке вертолетов и штурмовиков. С помощью агентов мы запустим слух, что смерть старика-месть кровников из банды Негра, которую подставил Мансур. Вам понятен план операции?

-Когда выступать?

-Завтра утром.

Чаинки крутились в темном стакане чая. На брезенте отсвечивала пришпиленная иконка.



Ему захотелось кинуть винтовку, стать невидимым улететь с земли





Елизаров с группой на двух бэтээрах достиг подножья округлой красно-пушистой горы, за которой находилось село Галсанчу. Бэтээры укрылись в распадке, а капитан Елизаров с двумя бойцами двинулся пешком на гору, медленно пробираясь сквозь осенние заросли, среди наклоненных деревьев, которые сыпали им на плечи багряную листву. Елизаров нес на плече снайперскую винтовку, вдыхая сладкие ароматы осени.

Одолев вершину, они спустились на выгон и увидали село. Оно слабо дышало, окруженное туманами жизни, среди лазури неба, разноцветных осенних вершин, сверкающих голубых ледников. Казалось перламутровой раковиной. На выгоне за околицей, неподалеку от каменного старинного дома, паслась корова. Стояло одинокое дерево, почти потерявшее листву. Елизаров оставил прикрытие в зарослях, а сам по-змеиному сполз с горы и прижался к дереву. Винтовку он положил рядом на выступавший из земли гнутый корень. К вечеру из дома должен появиться старик, отвязать корову, повести ее на ночлег. И тогда он выпустит в старика одинокую точную пулю.

Елизаров смотрел на дом, служивший убежищем нескольким поколениям горцев, среди которых возрос Мансур-бегал в детстве по этому выгону, сидел под этим деревом, гнал тонким прутиком розовую корову, был любим, вдыхал сладкий ветер, летевший с голубого хребта, а потом превратился в смертельного врага ему, Елизарову, который видит смысл своей жизни в том, чтоб его убить.

Елизаров вспомнил своего отца, когда тот, молодой, сильный, сажал его к себе на плечи и нес через хлебное поле, и он, замирая от страха, любя отца, видел с его высоких плеч белую пшеницу, темный дубовый лес и красный платочек матери, поджидавшей их на опушке.

Он лежал на холодной земле, положив винтовку на гнутый корень, и дерево, раскрывшее над ним свой темный, наполненный лазурью купол, было древом познания Добра и Зла.

Когда белый хребет стал голубым, а потом нежно-розовым и на нем загорелись зеленые драгоценные пики, на выгон из дома вышел старик в бараньей папахе, в долгополом пальто, с деревянной клюкой. Медленно приближался к корове. Останавливался, оглядывался на горы, словно хотел углядеть среди вечерних вершин тайный знак, посланный сыном Мансуром.

Елизаров видел старика сквозь прозрачную, как синяя капля, оптику прицела, и ему вдруг почудилось, что он целит в своего отца, постаревшего, страдающего от болезней и ран, сидящего сутуло у столика, на котором, голубая, словно сосулька, переливается афганская ваза.

Ему захотелось кинуть винтовку, стать невидимым, превратиться в бестелесный пучок лучей, улететь с земли.

Это длилось секунду. Папаха, белая борода старика, его коричневое лицо слабо волновались в прицеле. Елизаров задержал дыхание, нажал на спуск, не услышав слабого чмоканья. Старик упал. Корова стояла на выгоне, и над ней, далекий, прозрачный, догорал ледник.

Елизаров отошел от села и расположился с группой спецназа на вершине высокой горы, откуда открывалась расселина и змеилась белесая, словно посыпанная мукой, дорога. На этой дороге должен был показаться <лендровер> Мансура, которого достигло ночное известие о смерти отца. Старика обмыли, обмотали белой пеленой, положили на дощатую кушетку. За селом на кладбище продолбили длинную щель, поджидавшую белого, похожего на личинку покойника. В доме женщины в черном варили плов.

Елизаров смотрел на дорогу, на старый каменный мост, под которым блестел ручей. Дорога, мост, окрестные склоны были целями, которыми располагала батарея дальнобойных гаубиц, штурмовики и вертолеты. Когда появится на дороге Мансур, Елизаров по рации передаст сигнал в штаб, пушки и авиация нанесут по Мансуру истребляющий огневой удар.

По дороге в село прошли несколько женщин, и Елизаров в бинокль видел их мотающиеся долгополые юбки. Просеменил ишачок с кулями, за которым поспевал мальчик в малиновой шапочке. Протрещал мотоцикл, выбрасывая густую гарь. На багажник мотоцикла был прикреплен молочный алюминиевый жбан.

Мансура не было, и Елизаров молил, чтобы тот появился и увенчалась успехом мучительная операция. И одновременно с тайным суеверием не желал его появления. Словно жизнь Мансура была соединена с его, Елизарова, жизнью, и пока жив этот жестокий отчаянный горец, жив и он, Елизаров.

В прозрачном воздухе гор, где слышно падение одинокого камня и хруст обломившейся ветки, послышался далекий рокот мотора. На дороге появилась синяя тупоносая машина, и в бинокль Елизаров различил пятна грязи на дверцах, хромированный радиатор, смутные тени за стеклами. <Лендровер> Мансура приближался к мосту, и Елизаров, нажав тангенту рации, кратко выдохнул: <Я-<Гранит>! Цель вижу! Огонь!..>

Еще несколько минут машина надсадно урчала, виляя в ухабах, подвигаясь к мосту. И когда толстые колеса въехали на каменную кладку моста, над горой просвистел и грянул первый снаряд. Взрывом оторвало берег ручья, и черный букет грязи распушился в стороне от машины и медленно опал. Взрывы вставали по сторонам от дороги, окружали машину, как черные великаны, и <лендровер> уклонялся от них, юлил, пытался развернуться, но его накрыло ударом. Машина горела, а на нее наваливались взрывы, дробили горы, выпаривали воду ручья, швыряли на дорогу расщепленные горные вязы. Потом пикировали вертолеты, сотрясая плоскими взрывами мост и остатки <лендровера>. И последними, надрезая стеклянную лазурь тонким белым резцом, работали штурмовики, отламывая горы тяжелыми ухающими взрывами. Когда налет прекратился, Елизаров с бойцами спустился к дороге, бродил среди тлеющих угольков, осматривал уничтоженную прямым попаданием машину, лохмотья обгорелой окровавленной ткани, истерзанную, с расщепленными костями плоть. На дороге в мучнистой колее Елизаров увидел оторванную руку, на скрюченном пальце тускло блестел перстень с арабской вязью.

Нажал тангенту рации: <Я-<Гранит>! Цель уничтожена!>

В ечером в палатке, у накаленной до малиновых пятен печки, группа спецназа сушила одежду, чистила и перебирала оружие. Солдаты слушали кассетник с записью группы <Любэ>. На брезенте красовались вырезанные из журнала голые женщины, ослепительно улыбались, выставив розовые груди. Елизаров чистил автомат, капая в ствол желтоватое масло. На досках стола лежали рядом серебряная ладанка Богородицы и тяжелый мусульманский перстень с узорной вязью. И было чувство, что он живет на земле уже тысячу лет, воюет сотую по счету войну и новые войны, как горы, идут на него одна за другой.

Александр Проханов


http://sp.voskres.ru/

Док. 511649
Перв. публик.: 25.10.00
Последн. ред.: 25.10.08
Число обращений: 327

  • Проханов Александр Андреевич

  • Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``