Глава Минздрава допустила введение четырехдневной рабочей недели в России
Наша библиотека
Книги
Статьи
Учебники

Художественная литература
Русская поэзия
Зарубежная поэзия
Русская проза
Зарубежная проза
Ненаписанные стихи (часть первая) Назад
Ненаписанные стихи (часть первая)
Вот уже с полгода стихов, действительно, не пишу. Пробовал сочинять нечто рифмованное - для поддержания творческой формы, и лишний раз убедился, что делать этого уже не умею. А ведь в юности и молодости умел. Тоже странно, если задуматься: нормальные писатели (прозаики) с возрастом становятся профессионалами, обретают навык творить из разных чернильниц (словцо Михаила Попова, сказанное однажды в нашем долгом сидении в уличной забегаловке возле СП России). У поэтов и чернильниц нет. То есть подразумевается, что есть, но одна единственная, да и то ненадежная - не поддающееся описанию поэтическое состояние. А если оно не приходит неделю, месяц, полгода? Поэтов поругивают или смотрят на них свысока за то, что пьют, а частенько и напиваются, устраивают истерики, буянят. А попробуй не впасть в истерику, если не пишется! Иные прозаики, но поглупее, чем Миша Попов, который и сам в молодости писал неплохие стихи, советуют: смени, мол, чернильницу, или вообще послужи-поработай для русского дела, поживи общечеловеческой жизнью. Из поэтов-сверстников, кого люблю и ценю, этим <послужи-поработай> занялись, например, Петр Кошель и Слава Артемов. Дай Бог им удачи, но стихов-то хороших они нынче не пишут.

Ладно, но почему бы все-таки не перейти на прозу - как тот же Попов? За всех поэтов отвечать не берусь, о себе честно скажу: не умею. Попытки были, даже издал книжку повестей и рассказов <Прости за разлуку>, но давно ее никому не показываю и не дарю, экземпляры пылятся на полочке в совмещенном кабинете-супружеской спальне; потому не дарю, что художественной прозы не получилось, этакая журналистика с вымышленными героями. Есть в писательских судьбах, есть сладкая отрава художественности! Отражать мир тоже иногда приятно, но создавать собственные творческие миры неизмеримо приятней. Да и остается неразрешимый вопрос: способны ли поэты вообще писать художественную, <объективную> прозу? Сразу возразят: Пушкин и Лермонтов ведь умели! Пушкин - да, Лермонтов - с оговорками (даже <Герой нашего времени> остается неуловимо субъективной, поэтической прозой), а третьего имени нет и, пожалуй, не будет. Опять же возразят, и сам себе с удовольствием возражу: ну а, например, Станислав Куняев? И в молодости, помимо стихов, прозу писал, и ныне издает том за томом свою <Поэзию. Судьбу. Россию>, - такую прозу, что даже Лариса Баранова-Гонченко, обычно ругающая все, что прочтет или увидит, серьезно сравнила с прозою Герцена (<Былое и думы>). Но ведь я не о том, хороша или плоха проза поэтов, а о том, что она либо субъективно-лирична (<стихи в прозе>), либо являет собой

ВЕРСТАКОВ Виктор Глебович родился в 1951 году в семье офицера. Окончил Военно-инженерную академию имени Дзержинского. Автор поэтических и прозаических книг <Песня Вероники>, <Бродил и я в стихиях мира>, <Прощай, Афганистан> и других.

Полковник запаса. Член Союза писателей России. Живет в Москве.

сплав публицистики и дневника, иногда очень высокого качества, как, например, у Куняева.

Если не умничать и не искать для себя третьего пути, по которому, дескать, один только я и сумею пройти, я тоже пишу сейчас смесь публицистики и дневника, только публицистики - замкнуто литературной, а дневника - в основном творческого. И никакой демократии.

Но и в такой литературе крайне важна некая относительно незатасканная метода, личная технология, точка отсчета. Она - метода, технология, точка - лежит сейчас у меня на столе чуть левее левой руки. Единого имени не имеет, зато форма ее очень проста: стопка листов, размерами в половину обычных, на которых записаны - признаюсь со смущением - заготовки стихов.

Вижу, как морщится умный читатель: стихи рождаются, а не пишутся, разве могут существовать, скажем, заготовки младенцев?! Теперь сам возражу: Пушкин и Лермонтов кое-какие стихи поначалу писали прозой, по крайней мере обозначали тему и отдельные строки (любопытно: Лермонтов чаще делал это в юности, в начале творческого пути, Пушкин - в зрелости). Но я не Пушкин и Лермонтов, мне слегка стыдно за свою не поэто-рожденность, поэтому решительно заявляю: незаготовленных стихов у меня больше, чем написанных по заготовкам.

Впрочем, и заготовки обычно не тянут на изложение прозой будущего рифмованного шедевра.

Есть просто выписки из книг, короткие - в одну-две строки, редко дословные, а как бы навеянные; так что если самому не признаться, вряд ли кто догадается, откуда у будущих стихов уши росли. При этом с детства веду для себя <Книгу учета книг> - десятки толстых тетрадей с типографским названием <Книга учета>, куда выписываю сведения об авторах, умные мысли, полюбившиеся абзацы и строфы. В заготовки попадает совсем другое!

Есть пришедшие в голову строки, которые иногда сохраняются в будущем стихотворении, а иногда мистически не сохраняются. То есть понимаю, что стих родился отсюда, а это отсюда надо все-таки выбросить.

Есть записи чувств. Для нормального человека они выглядят самыми дикими. Какое, например, семя будущего стихотворения в записи: <Тосковал на рассвете>? И для меня нет никакого семени, если записал это не в минуту тоски или запомнил и перенес в заготовки чуть другими словами (<Было тоскливо во время рассвета>). В этом есть тайна, которую не понимаю.

И есть записи чувств, оформленные в сюжет, - высшая форма поэтических заготовок. С такими записями проблема только одна: дождаться рабочего состояния (а оно не всегда и не полностью совпадает с так называемым вдохновением) и воплотить их в строки с метром и рифмами (или без рифм - тоже высшая форма).

Пояснять еще хочется и придется, но это скверно напоминает словесную рекламу товара, который никто не видел. Впрочем, еще несколько прозаических замечаний.

На большинство заготовок у меня стихов еще не написано - и вряд ли будет написано на большинство. Если кто из коллег ими воспользуется, буду лишь счастлив. Ведь и <гений чистой красоты> являлся до Пушкина чуть ли не десятку поэтов, и не раз <белел парус одинокий> задолго до Лермонтова; не сравниваю, а поясняю.

Заготовки (ненаписанные стихи) привожу, начиная с последних, свежайших. Давние кажутся менее интересными, - хорошо бы лишь для меня. Впрочем, пока делаю нынешнюю работу, должно появиться что-нибудь новое и в заготовках, ими и надеюсь закончить.

Раненый солдат (в горах, <в азиатской стороне>) бредет, падает, снова бредет. Навстречу мать: - Зачем до пьяна допиваешься? - Жена: - С кем до крови целуешься? - Сын: - Почему без меня в войнушку играешь?..

Золотой казны не предвидится.

(Душа), твоя родина на Небесах.

Чтобы осознать, нужно забыть и снова вспомнить; чтобы полюбить, нужно потерять и вновь обрести.

<В моем небе любовь всегда будет услышана>. - Кришну перед смертью (уходя к Гималаям) двум своим женщинам. (Шюре).

Закавычиваю дословно взятое из источников. В данном случае - из книги Эдуарда Шюре <Великие посвященные. Очерки эзотеризма религий>. Четыре следующих заготовки тоже навеяны этой книгой.

Стрела не достигает души, и жертва всегда побеждает убийцу.

Победителем будет отшельник (над царями).

<Оберегайте священный огонь!> - завет Рамы.

Тоска по небесной родине (у белой расы).

Солнце разума и любви (Бог).

Внутри человека - будущий (возможный) ангел.

Или ты будешь верить в Бога,

или Бог не будет верить в тебя.

<Богатство, слава, рай любви>, - книги для Стефана Яворского. Из его стихотворения <Последнее книгам целование>, написанного перед смертью, когда завещал свою библиотеку Нежинскому монастырю.

Не в силе, а в жертве спасение мира.

Ну что ж, и первая вечеря

единодушной не была.

Отметив юбилей Христа.

17 февраля 2005. Это дата написания стихотворения по заготовке. Некоторые из этих стихотворений - если раньше не публиковались или чем-нибудь особенно характерны - буду здесь приводить; позже поясню, почему все-таки считаю их ненаписанными.

* * *

Отметив юбилей Христа,

опохмелившись неумело,

с нуля и с чистого листа

начну писательское дело.

А все-таки две тыщи лет -

и никакого в мире сдвига,

хоть каждый год выходит в свет

о Нем написанная Книга:

И кстати, почему Он Сам

не начертал хотя бы строчки,

чтоб холодок по волосам

от каждой буковки и точки?

Ведь Он цитатами сражал

и книжника, и фарисея,

и текстуально обнажал

ветхозаветные идеи.

А вот писать не возлюбил,

являясь, между прочим, Словом, -

о чем я сдуру позабыл

на юбилее на Христовом.

При социализме неплохо

Россия, представьте, жила,

хотя и нелегкой эпоха,

хотя и жестокой была.

Однажды на Старом Арбате,

напротив журнала <Москва>:

17 февраля 2005.

* * *

Однажды на Старом Арбате,

напротив журнала <Москва>

мелькнуло знакомое платье

пятном, различимым едва.

И стены домов покачнулись,

и встал тротуар на дыбы,

и горько тебе улыбнулись

глаза беспощадной судьбы.

Ты выйдешь в большие поэты,

живым через войны пройдешь, -

а все-таки платьице это

и душу свою не вернешь.

Сумасшедший узбек на Казанском вокзале.

Вообще-то я видел этого азиата на другом - Ярославском - вокзале. Мой поезд (в Иваново) уходил заполночь, я приехал пораньше и долго курил у табло. А по площадке перед перронами, то приближаясь ко мне, то удаляясь к метро, энергично расхаживал высокий, молодой (лет тридцати) азиат, прилично одетый - четкие брюки, рубаха, галстук, - но почему-то в галошах да еще на босу ногу. И говорил про Ленина! Не мне говорил, и даже не вокзальной толпе, - <отсюда и в вечность>!

Тяжелая заготовка. Повторяю ее в разных вариантах (азиата слышал еще в середине 90-х), стихотворение не дается, но чувствую, что могу и должен его когда-нибудь написать.

Бесы издали ворчали.

(Боятся подходить, когда работаешь - пишешь стихи).

Для русских смерти нет.

Пруд - это вода или берега? Вода уйдет, но ведь не уничтожится. Жизнь и смерть.

На плотине. Вода падающая, ревущая в водосбросах - не работает. Работает только та, что льется через отверстия внутри плотины на лопатки турбин, ее не видно - не слышно, но она становится светом, теплом и движением мира.

28 февраля 2005.

ПОХМЕЛЬЕ В БРАТСКЕ

После выступлений и застолий

выдались хорошие полдня.

Я проснулся словно в чистом поле,

никому нет дела до меня.

И пошел один я на плотину,

что разгородила Ангару, -

посмотреть на грозную картину,

протрезвиться на сыром ветру.

Ангара отчаянно кипела,

перед водосбросами росла,

с высоты немыслимой летела,

грохотала, пеною плыла.

Ах, какое гордое веселье

и какая тема для стихов,

если бы не мудрое похмелье

и не осознание грехов.

Я ведь тоже и киплю, и пучусь,

пенюсь, и лечу, и грохочу,

и свою в литературе участь

выдать за поэзию хочу.

А в душе тоскливые вопросы

или просветленье иногда:

ниспадает через водосбросы

только безработная вода.

Ну а та, которая турбины

крутит в глубине, на срезе дна, -

падает в отверстия плотины,

сверху не видна и не слышна.

Вроде как и не живет на свете,

и не воспоет ее поэт,

разве что в людской электросети

без нее тепла и света нет.

Почистим, что ли, автоматы,

О (чем-то там) поговорим::Во имя бессмертных богов. (Римское).

<Иде Святослав на хозары>. (Из <Повести временных лет>).

<Где шаги ее шли>. (Из книги Коровина. Бросает цветы в ту сторону, где она жила, где ее могила. Соберет, посмотрит вокруг: никого нет. И бросает в ту сторону: (монах).

1 февраля 2005.

Давно любил Константина Коровина как художника. И вдруг прочел его прозу. Приведу дословно, - чтобы передать свежесть восприятия, - свою запись в <Книге учета книг>.

<Константин Коровин вспоминает:> М., <Изобразительное искусство>, 1990.

Купил на рынке в Лианозово. Прекрасная книга и :великий писатель! Вот чего уж не ожидал.

Константин Алексеевич, 1861 - 1939 гг.

Начал систематически писать только в 1929 году, т.е. в 68 лет!

Выехал из России в 1923 году, поводы - выставка (не удалась: сбежал организатор с картинами) в Париже, болезнь сына-инвалида. Бедствовал, почти голодал.

Сарьян (его ученик): <:Жена заболела туберкулезом; сын - инвалид,: пытался наложить на себя руки>.

Сын все же покончил с собой - кажется, в 1950-м.

Рассказы <О животных>, <На охоте> (циклы) - писал для сына, передавая в больницу, где тот лежал после попытки самоубийства. Как неслучайно все в литературе!

<Левитан часто впадал в меланхолию и часто плакал:

- Довольно реветь, - говорил я ему.

- Константин, я не реву, я рыдаю, - отвечал он, сердясь на меня>.

<Левитан умирал. (Сердце. - В.В.)

- Закройте же окна! - просил он.

- Солнце светит, - отвечали ему, - зачем закрывать окна?!

- Закройте! И солнце - обман!..

Это были его последние слова:>

Шаляпин купил имение на Нерли. Как и Коровин. Сделал все (дом - по проекту Коровина, купальню, сарай и т.п.) в два раза больше, чем у Коровина. Великолепный смешной рассказ об этом <Дом в деревне>.

Конец выписки. В ней ничего о монахе, бросающем собранные в поле цветы в сторону могилы бывшей возлюбленной. Даже не помню, из какого именно это рассказа. Просто появилось поэтическое волнение, попытался сохранить его в заготовке, при случае написал стихотворение - неудачное, сколько над ним ни работал. Все-таки его приведу: для анализа причин неудачи.

* * *

Где шли ее шаги,

глаза ее глядели, -

там времени круги,

там вечности метели.

А я купил цветы

на рынке у вокзала

и обошел посты,

где ждал ее бывало.

По одному, по два

цветочка на дорогу?

Жива или мертва -

не спрашивал у Бога.

Слепящие круги,

дрожь ожиданья в теле:

Здесь шли ее шаги,

глаза ее глядели.

Весь анализ: чужую поэзию не своруешь! Можно позаимствовать фразу (<Где шли ее шаги>), но тогда уж надо перенести ее совсем в другой пласт чувства и содержания. А я попытался зарифмовать и улучшить Коровина. В итоге - ухудшил.

И вдруг я услышал, как птицы поют -

зимой, в январе, в непогоду.

Я думал, что выбрал покой и уют,

а выбрал опять несвободу.

Бог дает, а брать не хочется.

Безутешное утешит,

безнадежное спасет.

Нет, я не дружил с Кузнецовым,

за это судьбу не кляня.

Но нынче бросаю в лицо вам:

он все-таки видел меня.

(Салехард. <Вставай, полковник, водку пить>.)

Вряд ли напишу когда-нибудь стихотворение по этой заготовке-строфе. Смущает здесь <бросаю в лицо вам>, хотя рифма получилась звучная, и ведь не ради рифмы фраза написана. Это на поминках Юрия Кузнецова в ресторане у Литинститута парочка <учеников Кузнецова>, поэты весьма средние, раскричались-разбушевались, кого-то корили, кому-то грозили, всех перебивали, навзрыд читали свои стихи. Меня не корили и не перебивали, да я и не выступал, к тому же считаюсь приятелем этих <учеников>; зачем мне что-то бросать им в лицо? Но главная неточность в заготовке: несопоставимость потери Кузнецова с любой личной (и даже неличной) обидой.

А все же о Кузнецове буду и буду пытаться писать. Горько, что как поэт он мне вовсе не близок. 15 января 2001 года у меня был памятный телефонный разговор - с Вадимом Валериановичем Кожиновым. В <Дневнике>, сейчас проверил, запись 16 января начинается так: <Вчера вечером позвонил Кожинов. Этого звонка я ждал лет двадцать:>. Увы, я не знал, что Кожинов звонит из больницы, и не мог знать, что через десять дней он умрет. Вадим Валерианович долго говорил о моих стихах, а потом вдруг спросил:

- А как вы относитесь к Юрию Кузнецову?

- Очень люблю и уважаю как человека. Ну а в поэзии, мне кажется, он словно бы встал на котурны и немного вещает, что ли, не могу точно выразить:

Долгая пауза, затем грустно и тихо:

- Виктор, мне очень жалко, что вы не понимаете Кузнецова:

Да, ни другом, ни учеником, ни почитателем Кузнецова я не был и теперь уж не стану. Но почему-то в домашней библиотеке у меня гораздо больше его книг, чем любого другого поэта (одиннадцать). А в 1995 году, когда в издательстве <Современный писатель> вышел трехтомник А.Н.Афанасьева <Поэтические воззрения славян на природу> (Редактор Ю.П.Кузнецов) и когда я долго не был в Москве, Юрий Поликарпович поймал по телефону моего сына Глеба, отпущенного на денек в увольнение с солдатской службы, и заставил его приехать в издательство, забрать отложенный для меня трехтомник. Позже знающие люди мне объяснили, что Кузнецов начертал список русских поэтов, у которых на столе должен быть труд Афанасьева; значит, я в этот список попал.

Где-то в конце 90-х Кузнецов позвонил мне домой и предложил выбираться (баллотироваться на нынешнем языке) в бюро секции поэтов Московской писательской организации, в котором он председательствовал. Я ответил, что выбираться давно разлюбил, но вместе с ним готов хоть в бюро. В бюро я прошел, но председателем там вдруг избрали Александра Боброва, Кузнецов заметно обиделся, на бюро появлялся не часто, затем вообще перестал ходить; я тоже.

Главное наше общение было в поездках.

В Приднестровье <бригада писателей> приехала вскоре после тамошних боев с молдавано-румынами. В Бендерах еще лежали на боку обгоревшие автобусы, некоторые дома были разрушены, во многих не было стекол, в асфальте зияли неглубокие, но тем и страшные ямки от мин - осколки не уходили в землю, а разлетались в людей. Кузнецов в Приднестровье был перманентно и мрачно пьян, при этом не сбивался на выступлениях и не пропускал ни одной местной поездки. В Бендерах он, помню, спросил:

- Полковник, у тебя автомат есть?

- Дома оставил.

- Зря. За это их надо стрелять.

А приехав в Москву, мы вдвоем почему-то быстро ушли с перрона, вместе спустились в метро, и на сходе с эскалатора, когда нас еще подталкивали идущие сзади люди, Кузнецов, пьяный даже мрачнее обычного, вдруг очень серьезно и очень грустно сказал:

- Полковник, ты не думай про меня плохо. Обо мне и так столько гадостей говорят: Устал я.

Было еще много совместных поездок: в Белоруссию, Вязьму, Владимир, куда-то еще. Столкновение произошло только одно - в Салехарде. Дело было зимой, в лютые холода, и пить приходилось почти поневоле - отогреваться после перебежек по улицам. И однажды на семинаре местных поэтов, который мы вели вместе с Юрием Поликарповичем, я грубовато возразил на грубоватую же, по-моему, критику Кузнецовым одной ненецкой поэтессы.

- Верстаков, я удаляю вас с семинара!

- Да я и сам ухожу. Охота была смотреть, как тут хороших поэтов режут!

Семинаристы зримо насторожились. Позже мне объяснили, что местные люди понятие <резать> воспринимают всегда буквально.

Выпив в буфете стаканчик, я перебежал в гостиницу, где мы жили в одном номере с Кузнецовым, и завалился спать. Разумеется, не уснул. Кузнецов вернулся поздно: каждый ужин в Салехарде неизбежно переходил в банкет, - не зажигая свет, тихо разделся и долго лежал, мрачно вздыхая. Конечно, он понял, что я тоже не сплю, и примерно через час бесстрастно сказал:

- Полковник, вставай водку пить.

Мы включили маленький свет (торшер) и перешли за стол, оба в семейных трусах, я в тельняшке, он в майке. Пили много и молча. Наутро о семинаре тоже не вспоминали. Да он и закончился.

Ну и как я могу написать стихотворение о Кузнецове? Ведь это бы значило, что я понимаю не только его самого, но и его поэзию. Кожинов прав.

А написать все-таки хочется.

Два века видел, два тысячелетья,

и две любви при жизни испытал.

Должно же совершиться нечто третье -

такое, что о нем и не мечтал.

Красота - откровение духа.

Бог есть Ничто, зато какое!

Великое приходит из пустыни.

(У Чаадаева: <Все великое приходит из пустыни>).

10 декабря 2004.

* * *

Великое приходит из пустыни -

степной, песчаной, каменной, лесной, -

сметая монументы и святыни

за городской и храмовой стеной.

Величие рождается на воле,

где бесприютны души и тела,

не на полях распаханных, а в поле,

где дикая трава произросла.

Не от кумирен, идолов, престолов,

где сотни лет клубился фимиам, -

великое нисходит от глаголов,

чей звук нам чужд, чей смысл страшен нам.

Бог - душа мира (а не мировой разум). По Розанову.

:И оловянное блюдо с монетками.

(О бедной церкви. По Розанову. Но у него: с копеечками.)

<В буре - Бог>. (Иов).

Будь смиренен: ты глина.

(Но и Божий дух в тебе).

10 декабря 2004.

* * *

Будь смиренен: ты глина -

прах земной и вода,

бытовая лепнина

не навек - на года.

(Помню, в Псково-Печорском

видел монастыре:

от гробов - только горстки,

горстки праха в горе.).

Но и Божье дыханье

ты воспринял один:

Ты небес полыханье,

ты земель властелин!

Какие страшные святые

у Византии и России!..

(Константин Великий - убивший сына и жену, Владимир Святой - убивший брата, <появший> его беременную жену, и т.д.)

В декабре 2004-го,

возвратившись из небытия:

14 декабря 2004.

Написал после болезни, когда думал, что придется умирать. Многовато эмоций и - одновременно - умничанья. Видимо, вовсе не буду печатать.

На улице Гороховой

в пивной, под граммофон,

наедине с эпохою

опять напился он.

Навеяно <Записными книжками> Блока, как и две следующих заготовки - переделки его фраз.

Все так печально и сложно.

Безнадежно, как пехота.

(У Блока: <жизнь идет:>)

:Но это было в прошлом веке,

в тысячелетии другом.

Не желают со мной говорить Небеса.

Нет у меня Державы,

нет у меня Кремля.

(Решетка у дома, где жили Симонов, Ивнев. И с ними не могу встретиться, не могу к ним подойти).

Это про писательский дом возле метро <Аэропорт>. Недавно поблизости, в поликлинике, поволновался насчет диагноза, потом купил бутылочку коньяка, кусок сыра, захотел выпить напротив подъезда, в который входил десятки, если не сотни раз (в курсантские годы дружил с Рюриком Ивневым, дневал и ночевал у него, даже приводил знакомых девчонок; правда, когда вздумал жениться, Рюрик внезапно обиделся: <Ну, если поэзия для тебя ничего не значит, то, конечно, женись>). Итак, захотел выпить, а к дому подойти невозможно: высоченный железный забор, кодовый замок, телекамера наверху. Выпил в скверике напротив, бормоча почему-то про Державу и Кремль.

С Константином Симоновым, разумеется, я не дружил. Хотя почему это разумеется, ведь Симонов был гораздо моложе Ивнева. Просто его общественный вес в ту пору (начало 70-х годов прошлого века) был слишком велик для меня - начинающего поэта, простого курсантика. Но он жил неподалеку от Ивнева, и я частенько встречался с ним в этом, огороженном ныне дворе. Помню, что однажды остро захотелось отдать Симонову честь (козырнуть на военном жаргоне) - без всякого умысла, без мысли о его благожелательном удивлении. Не козырнул, и вообще при жизни так с ним и не познакомился. Хотя видел его и в <Правде>, в кабинете у Тимура Гайдара, когда Тимур Аркадьевич был редактором военного отдела, а я был в этом отделе спецкором. Гайдар меня не представил и вряд ли сказал Симонову, что я пописываю стихи (между прочим, при повторении кабинетной ситуации с Ваншенкиным и представил, и про мои стихи много чего сказал: Тимур еще острее меня чувствовал разницу общественных положений, то бишь весов). Вот почему я был изумлен - и до сих пор изумляюсь, - когда мне на домашний адрес пришла бандеролью книжка Симонова <Иван да Марья> (Библиотека <Огонек>, N24, 1958) с пространной авторской надписью как бы из двух частей:

<Виктору Верстакову на память. Константин Симонов.

Недавно, в Воениздате я взял почитать Ваши <Сердца и Звезды>. В книге есть стихи, берущие за душу. И мне почему-то захотелось послать Вам именно эту свою старую книжку про Ивана да Марью.

Желаю Вам дальнейшей доброй работы.

К.С.9.9.78>

Вовсе не хвастаюсь, тем более, что Симонов нынче отнюдь не в чести ни у нас, русских писателей, ни у демократов. Каюсь: многие годы я даже не вспоминал про эту книжку с хорошей надписью, вообще не перечитывал Симонова, - пока уже в двадцать первом веке Лариса Баранова-Гонченко не заявила вдруг с вызовом в литературном застолье (не помню кому), что Симонов настоящий поэт, и одна из его лучших вещей - поэма <Иван да Марья>. Призадумался, отыскал бандероль (книжка так и лежала в надорванном конверте), перечитал, согласился с Ларисой.

А теперь не могу даже выпить-повиниться у симоновского подъезда.

Нет у меня России,

Нет у меня Москвы.

Второй вариант этой же заготовки. Впрочем, тоже не точный: дело не только в политике, даже не в железных заборах:

Далее несколько выписок - буквальных и навеянных - из <Молитвослова>. Поясню их в конце.

Внезапно судия придет.

Просвети мою душу ослепшую (Богородица).

:И лютые воспоминанья.

Унылый недостойный раб.

(Соблюди) В конце мимошедшего дня

убогую душу мою.

(Господи) Впиши меня в книгу живых.

Слезами не смогу согреться.

Заря таинственного дня. Смирись перед смирением моим.

Смиренная любовь не ищет воздаянья.

Это последняя заготовка цикла. В итоге написалось единственное стихотворение (9 декабря 2004).

* * *

На вечерней заре мимошедшего дня

не могу я согреться слезами.

Для чего Ты вписал в Книгу жизни меня,

русский Бог с голубыми глазами?

Дал мне душу - ослепла от гнева душа,

дал мне тело - отчаялось тело.

Я молился, смиряясь, я дрался, греша,

за высокое русское дело.

А Россия махнула рукой на меня,

на себя и на вечность махнула

и в полуденный час мимошедшего дня

Книгу жизни своей зачеркнула.

И еще одно, дай Бог полезное, примечание: учите, русские люди, церковно-славянский язык! Конечно, в быту он вам не понадобится, в литературе, да и в переписке он тоже чаще раздражает, чем радует, но от его знания ваша душа и восприятие Родины очистятся и возвысятся. Тут есть кажущееся противоречие: ведь и предки в своей обыденной жизни на церковно-славянском языке не разговаривали и не переписывались, да и вообще он родился не в России, а был изобретен Константином (в схиме Кирилл) и Мефодием с использованием элементов древне-болгарского языка. Но звучал-то он в русских церквях свыше тысячелетия, да и молились - то есть разговаривали с Богом - наши предки тоже на нем, на церковно-славянском!

Есть и еще одна польза, особенно для литераторов: церковно-славянский язык с течением веков почти не изменялся, не сглаживался, он резче и определеннее нынешнего литературного, при переводах (пересказах) с него приходится использовать куда больше слов, и все равно глубинная суть зачастую теряется. Вот и <Молитвослов> (как и <Библию>, <Псалтырь>, <Служебник>, Жития святых и т.п.) я давно уж читаю только на церковно-славянском, в заготовки же, разумеется, попадают собственные переводы-пересказы.

http://sp.voskres.ru/prose/verst.htm

Док. 511606
Перв. публик.: 25.10.07
Последн. ред.: 25.10.08
Число обращений: 92

  • Верстаков Виктор Глебович

  • Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``