В Кремле объяснили стремительное вымирание россиян
Кевлавровые парни Назад
Кевлавровые парни
Дед сидел в центре комнаты и был похож на раздавленную сливу. С утра закрученные пышные усы "а ля Давыдов" висели не по-гусарски неряшливо и напоминали крашеную паклю. Прибыв из города почти в невменяемом состоянии, он несколько минут изъянялся междометиями, немало поразив этим сокамерников, как называли себя опера. Он то разводил руками, то лупил кулаком по колену, при этом звук напоминал удар пудовой гири.

-Нет, вы только представьте... Ну так фраернуться! Ну так...-Дед замотал головой. -Вот уж Богне фраерок-все видит... Первый раз положил пистолет в кейс... Значит, возвращаюсь из Загорскапо Ярославке. Курить охота, спасу нет, а сигареты кончились. Торможу около киоска, беру пачку. Сажусь в машину-кейса нет, а там документы, деньги-получка и "макаров". Ну, минутыне прошло, как будто кто следил. Да черт с деньгами, но оружие!.. Отчаянию Деда не было предела. Собравшиеся впервые видели его в таком состоянии, более того, они и представить не могли, что человек, который боготворит оружие как высшее достижение человечества, мог лишиться ПМ номер "АИ 412". Сокамерникам даже показалось, что над головой невменяемого товарища воспарило маленькое, еле заметное облачко: душа покинула бренное тело в линялой камуфляжной майке, стареньком свитере и потертойлетной куртке. Облачко зависло над головой Деда-душа раздумывала над планом последующих действий. -Да где это было-то?-прервал молчание масс Олег.

-При въезде в Москву на Ярославском шоссе, метрах в ста пятидесяти за постом ГАИ. Облачко растаяло: душа вернулась под кожаную куртку,продемонстрировав старую истину: своя рубашка ближе к телу. -Там киоски стоят, "стурки" называются. -Может, турки?-подал голос очкастый субтильный юноша по имени Лева-практикантиз Академии контрразведки. Прибыв в отдел, он быстро освоился с обстановкой и, что называется, понял службу. Время здесьизмерялось не часами и минутами, а реализованными делами, в отделе всегда не хватало людей, транспорта и бензина. Уловив демократичную атмосферу, присущую "рабочим коллективам", уже на третий день своей службы Лева стал подавать голос. Обладая уникальной способностью облечь простую мысль в невероятно сложную конструкцию, Лева поначалу поражалстарых оперов. Через неделю он стал их утомлять, а еще через неделю раздражать. Вместе с тем ему прощалось многое, в том числе и стремление к словоблудию. Он не пытался надувать щеки в главном: любоепоручение выполнял толково и без лишних уговоров. При этом он демонстрировал не тупое службистскоервение, а желание проработать ситуацию до конца. Во время одного обыска на даче контрабандиста он так рыл землю в буквальном смысле слова, что непаханая целина на шести сотках задышала полной грудью, освободившись от бурьяна, а родные подследственного готовы были объявить благодарность молодому агроному из контрразведки. Только суровый вид измазанного глиной юноши удержал их от актапризнательности. Зная, что такая особенность является ничем иным, как болезнью роста, мудрые волкодавы сначала за глаза, а потом и в открытую присвоили ему прозвище "Зеленый". На первой же операции оно стало его позывным в эфире. Услышав его на коротких волнах эфирного, невнятного для непосвященных трепа, Зеленый раздулся от важности перед своими товарищами по академии, влачившими жалкое существование в других подразделениях, где практикантов на пушечный выстрел не подпускалик конкретным делам. Уничижительное прилагательное, которое обозначает вполне определенные качества фрукта или овоща и реже человека, он философски отнес к категории весьма модной в последнее время-сфере экологии правовогоклимата. Этакий "Гринпис". -Я сказал-"стурки", салабон, -под грозным взглядом ожившего Деда Зеленый потемнел. -Уточним диспозицию,-перевел разговор в практическое русло Олег. -Докладываю. В ста пятидесяти метрах от окружной автомобильной дороги находятся киоски, принадлежащие курдам из Азербайджана,-по-военному формулируя, начал докладывать Дед. Румянец на щеках и горячечный блеск в глазах напоминали больного, преодолевшего кризис.-По сообщению сотрудников милиции с поста ГАИ, они появились там не многим более полугода назад.

Дед перевел дыхание.

-Как мне рассказали, принадлежат они нескольским семьям, которые якобы являются беженцами. Чтоб я так жил... беженцем. Торгуют пампаксами, тамперсами, сникерсами... сивухой разной и прочей нелицензионной дрянью. Команда, я вам признаюсь, еще та! Что ни вечер-разборки. То изобьют кого, то обобрут...

-Оберут.

-...ограбят. У милиции от них геморрой. Заявлений тьма, но реализации никакой. Свидетелей не найдешь, но... Чуть появится милицейская "канарейка" с попугаем, со всего района "чернота" бежит... Самое главное, что впереди бабы и дети. Разорутся-святых выноси. Ну заберут кого, ну подержат... А потом все равно выпускают. Ничего не поделать-откупятся и отбрешутся... Но что примечательно-к ним и местные, даже самые крутые команды не лезут. То ли договорились, то ли боятся.

-Да нет, просто социализм по-горбачевски-это интернационализация криминальных структур всей страны,-глубокомысленно заметил Адмирал.-Пока мы договора о двустороннней юридической помощи между бывшими республиками заключаем, эти без договоров и границ все вопросы решают.

-Ты хоть кого опросил?-по инерции спросил Олег.

-Обижаешь, шеф! Всегда,-насупился Дед.-Ты что думаешь, мне совсем сознание отшибло? Кого только не опросил.

По тону было понятно, что подобный опрос для Деда стоил многого. Была задета честь старого опера, непростительно попавшего в дурацкую ситуацию. Парни знали, что опрашивать Дед умел, но одно дело опрашивать и собирать сведения, когда дело касалось других, иное...

-Народные мстители из числа местных аборигенов много чего порассказали...

-Народные мстители-это кто?-не удержался Зеленый.

-Бабульки, которые целый день у подъездов сидят,-пояснил Дед.-Эти целый день в свои файлы информацию откладывают. Запомни, сынок: эти источники-кладезь информации, только ключ к этому кладезю найти надо...

-И делить на восемнадцать то, что они скажут,-уточнил Олег, скептически относящийся к подобным источникам.

-Тем не менее,-уперся Дед, схватившийся за информацию старух, как утопающий за соломинку.-Они мне много чего поведали. Кто у них главный, кто есть ху! Да и сам я посмотрел на всю эту камарилью. Человек десять абреков шашлыки с арбузами под зонтиками жрали и "нэ видели". Ясно, что и видели и знают, кто кейс прибрал, но молчат, сволочи.

-Про это "ху" ты сейчас на бумаге изложи, а я пока к вождям. Посплетничаю,-поднялся Олег.-Изложишь подробно, но без красивостей,-что, где, когда и "ху".

-Может, еще погодить, глядишь, найдется,-опять затосковал Дед.

Мужики разочарованно покачали головами. Сказать это вслух мог только человек, испытавший тяжелейшее потрясение и находящийся в пограничной зоне между трезвым умом и здравой памятью и полной невменяемостью. Документы, особенно в период стремительных реформ правоохранительных органов, за которыми не поспевали подпольные типографии, изготавливающие липовые ксивы, как показывала практика, не находились.

Об оружии разговор особый: утерянные или похищенные стволы, как правило, всплывали случайно и не всегда. Чаще в связи с совершением преступлений. Что касается официальных документов милиции и госбезопасности, в криминальной среде на них был особый спрос, а такса имела зеленоватый оттенок.

-Прощание с телом закончено,-подвел итог Олег.-Помогите лишенцу наваять документ... Ну сами знаете, чтобы с меньшими потерями...

ОЛЕГ

День обещал стать бурным. Справедливости ради надо отметить, что каждый день, проведенный Олегом на Лубянке, бывал бурным, но происшествие с Дедом уплотнило график до предела. Нештатность ситуации усугублялась драконовскими мерами, принимаемыми в аналогичных случаях. Действовать, дабы избежать особо суровых последствий, надо было быстро и решительно, по горячим следам. Сумбурная информация, полученная от невменяемого Деда, мало что проясняла. Ясно было одно: ушел ствол, ушли документы, ушли деньги. Хотя Дед хорохорился, все понимали, что те гроши, которые он получал, лишними не были-трое детей, старые родители.

Такая картина была у многих парней, оставшихся в конторе. До получки без долгов не доживал никто. После девяносто первого жалования даже старшего офицера хватало на две недели. Как опера дотягивали до дня ЧК (так назывался день получки, традиционно по двадцатым числам), не мог сказать никто.

Олег уже прикинул для себя, чту перенести на завтра, чту из запланированного поручить коллегам. Вряд ли кто испытает удовольствие от дополнительных проблем, но в положение войдут непременно-в этом сомневаться не приходилось.

С того момента, как Олег сменил на посту начальника службы по борьбе с оргпреступностью Валерия Ивановича (за глаза-В.И.), спокойная жизнь закончилась, наверное, навсегда. Наблюдая со стороны будни своего бывшего шефа, Олег с нескрываемым почтением констатировал невероятную работоспособность, вызывающую не столько восхищение, сколько удивление. Заняв место В.И., Олег понял, что меткое выражение великого мастера афоризмов-"все мы в большой канализационной трубе, по которой идем к светлому будущему"-не лишено смысла.

Обстановка гнала вперед и только вперед. Гнали вожди, требуя результатов, гнала прокуратура, надзирая за работой над оперативными материалами, гнали различного рода запросы, поручения и прочая дребедень, известная каждому оперу. Не было возможности остановиться, оглянуться: шаг влево, шаг вправо-попытка к бегству. Вспоминая свою работу в Первом Главном управлении и сравнивая ее с нынешними буднями, Олег невольно приходил к мысли: что Бог ни делает-все к лучшему. Хотя нервные затраты имели несколько иной, по дозам адреналина несопоставимый характер.

Работая в Управлении, Олег и его товарищи за короткий отрезок времени прожили три жизни: одну-до 19 августа, вторую-с 19-го по 21-е, отсчет третьей начался после 22 августа 1991 г. Начало этой третьей жизни саркастичный В.И. назвал шабашем мракобесия.

Возглавив службу, Олег пришел к мысли, что эта третья жизнь не имеет ничего общего с двумя предыдущими.

Изменилось все: страна, политическая ситуация, а следовательно, и оперативная обстановка, к которой надо было примеряться и находить новые формы и методы работы.

То, что осталось на Лубянке, лишь отдаленно напоминало андроповский КГБ. И дело было не в кадрах или политическом климате, в котором работали чекисты в прошлом.

Вся деятельность новых органов безопасности была настолько зарегламентирована, что в существующие щели не могла пролезть даже бритва. Спецслужба как специальная, то есть облеченная высочайшим доверием служба, использующая все присущие ей формы и методы, с появлением сначала Закона об органах государственной безопасности, а затем других не менее серьезных нормативных актов приказала долго жить. Потрясения же, которые пришлось испытать оставшимся после августа сотрудникам государственной безопасности, также не прошли даром.

Возложенные на контору дополнительные функции по борьбе с преступностью требовали выработки новых нестандартных решений. На оплеванное и униженное ведомство возлагались большие надежды. Увы, люди, реально относящиеся к жизни, понимали, что спецслужба не может решать задачи наравне с правоохранительными органами. Она была создана для другого. Но политический заказ, требования общественности, возведенные в степень доверия, заставляли чекистов примерять на свои плечи милицейскую шинель. Теперь работа по общеуголовным статьям, правда, на стадии разработки, отнимала все время, не позволяя расслабиться.

Многое приходилось начинать с нуля, без передышки вырабатывая свои специфические подходы в борьбе с преступностью и создавая позиции в криминальной среде.

Не было смысла тягаться с коллегами с Мытной, нужно было идти нестандартным путем. Тем более что в своей сфере они были профессионалами. Квалификация, оснащение, наличие силовых подразделений позволяли свернуть башку любой вооруженной группировке, что они систематически демонстрировали. На завершающей стадии без ребят из МВД обойтись было нельзя. Часто материалы приходилось реализовывать совместно, так как в конце концов многие разработки велись по милицейской подследственности. После завершения операции, пожав друг другу руки, коллеги расходились, оставляя результат многих дней и ночей милицейскому или прокурорскому следователю.

Невозможность довести собственную разработку своими силами до зала суда развращающе действовала кое на кого из молодых. Документирование не всегда соответствовало уровню спецслужбы, и проработка многой информации страдала поверхностностью. Олег видел это и делал все, чтобы люди не расхолаживались, не расслаблялись и, самое главное, стояли лицом к проблемам коррупции в высших эшелонах власти. В.И. относил это к проблеме животноводства, потому что работать и лечить надо было особый вид млекопитающих-"священных коров", к каковым он причислял всех чиновников, облеченных иммунитетом. Последствия неосторожного прикосновения к этой "корове" были не менее опасными, чем посягательство на жизнь священной коровы в Индии.

Эта категория чиновников, почти неприкрыто загребающая двумя руками привилегии и блага, не снившиеся и членам Политбюро, обложила себя такими "иммунитетами", о которых в цивилизованном обществе и мечтать не приходится. Уход ряда руководителей довольно высокого ранга со своих постов был яркой иллюстрацией внутривидовой борьбы, в которой побеждает не умнейший и честнейший, а хитрейший и сильнейший.

Еще вчера некое коррумпированное ответственное лицо давало показания в Лефортово, сегодня распределяет бюджет и выделяет на сухари "конторе глубинного бурения", которая и упаковала его вчера в камеру. И со свойственным цинизмом выделяет только на сухари и ни-ни-на масло или повидло.

В связи с этим была понятна та грязная возня, которая велась против ведомства, "де юре" стоящего на защите интересов государства. Непрекращающиеся реформы настолько больно ударили и по кадрам и по престижу конторы, что уже не первый год она не может выйти из ступора, восстановить утраченные позиции и пополнить пошатнувшиеся силы.

Начавшийся после августа разгром, благословленный великим мастером перестройки, с помощью его подмастерий приобрел перманентный характер. Но что бы ни происходило после ликвидации КГБ, все беды, обрушившиеся на профессионалов, так или иначе чекисты связывали со зловещим именем Вадима Бакатина, продемонстрировавшего высший полет холуизма. Он с особым цинизмом выполнил наставление своего самовлюбленного шефа: "раскассировать Комитет государственной безопасности".

Осмысление происшедшего как явления, наверное, на каком-то этапе необходимого (и это многие понимали), не увязывалось с теми методами, которыми осуществлялась эта реформа. Дело здесь было не в преследовании бывших или действующих сотрудников, а в нарушении этических норм, лежащих в основе деятельности конторы. Разглашение данных архивов, передача схемы установки прослушивающих устройств в американском посольстве и прочие фокусы не укладывались в сознании большинства служивших в ведомстве людей. Последним актом шеф ведомства ошеломил дикостью этой, пусть и санкционированной, выходки даже американцев.

К проблемам морально-нравственным присовокупились проблемы материальные. Нет, не в примитивном смысле слова, а по существу. Каждое утро руководителям ведомства приходилось ломать голову, где взять деньги. Где взять деньги на научно-исследовательские и конструкторские работы, где взять деньги на новую технику, на оплату электроэнергии, воды газа, тепла, телефонов. Начальники помельче думали, где достать бензин, запчасти и прочее.

Особенно болезненно ощущали происходящее люди, непосредственно занятые в оперативном процессе. С каждым днем работать становилось все труднее. "Новые русские", отнюдь не испытывающие нужды, заняли шикарные офисы, предусмотрительно обзаведясь не только красивыми секретаршами, но и современной специальной техникой. Чем круче жулик, тем круче его система безопасности, зачастую состоящая из профессиональных оперов милиции или ЧК, покинувших свои конторы.

Проходя по обшарпанным и ветхим коридорам, в которых раньше располагалось страховое общество, а ныне размещается "всесильное ведомство", Олег постоянно ловил себя на мысли, что нормальный человек (а себя и своих товарищей он к таковым не относил) уже давно плюнул бы на все.

Освоив для себя на воле новые сферы, мог бы запросто получать пару тысяч баксов и ни за что не отвечать. Многие товарищи, перешагнув пенсионный рубеж, возглавили какие-то службы безопасности, фонды, вошли в правления банков и акционерных обществ. Сегодня многие свысока смотрят на лубянский комплекс, где копошатся люди, искренне полагающие, что обеспечивают безопасность государства. Люди, даже не подозревающие, что есть сладкое состояние, называемое простым русским словом ВОЛЯ!

К числу неразумных относил Олег и себя, боясь этой воли. Не раз складывающиеся обстоятельства подталкивали к решительному шагу, но что-то останавливало, чего-то не хватало для этого поступка.

В августе девяносто первого, когда мракобесие достигло апогея, он был готов хлопнуть дверью. Другие хлопали. Правда, за исключением ряда уважаемых людей, вроде Шебаршина-бывшего начальника ПГУ, большинство хлопали робко: чтобы и эффект был, и косяк не вылетел. Уходили бывшие направленцы из партийных органов, забывая о том, что придурки на площади только того и ждали, чтобы с руками за спину и с повинной головой...

Бегство партнабора не удивило. Также по первому ультиматуму сбежали функционеры из бывшего ЦК на Старой площади. Одно объявление по внутренней трансляции: "Господа! Центральный комитет распущен! Просьба покинуть помещение до 14.00" -и побежали.

Олег и его товарищи знали, что там уже давно все прогнило, но что настолько...

Не хватило Олегу решительности и тогда, когда кевларовый жилет остановил пулю в подъезде его дома. Долго валялся в госпитале: хоть и бронежилет, а удовольствие ниже среднего. Огромная гематома, сломанные ребра. И кровью харкал, и дышал на четверть вдоха. Тем не менее, когда узнал, что Деда чуть не посадили "за превышение необходимых мер обороны" (старый швырнул стрелявшего в Олега подонка в пролет лестницы), решил твердо-остаюсь.

Как компенсация за это решение была дружеская пирушка по случаю выписки Олега. По офицерской традиции, приняли плотно! "Принятие" закончилось благополучно, без жертв и разрушений. Сам Олег почти не пил, но пьян был не меньше друзей.

И эта встреча, и эта лихая пирушка свидетельствовали, что традиции живы, что люди не потеряли веру в свое государственное предназначение, а значит, контора жива и будет жить.

В приемной шефа были непривычно пусто и сиротливо, и Олег скорее интуитивно ощутил, чем понял, что здесь что-то не так. Молчали многочисленные телефоны, мягко шуршали огромные напольные часы, много лет назад отциклеванные, но так и не покрытые лаком. Вокруг них не раз разгорались баталии по поводу приватизации для кабинетов руководителей. Но каждый раз часы водружались на свое привычное место-в приемную, где стояли не один десяток лет, став частью ее интерьера еще со времен НКВД. Ходила легенда, что часы принадлежали Ежову, но отсутствие инвентарной бирки напрочь отметало эту версию. В НКВД бирки были явлением таким же обязательным, как васильковый цвет на канте галифе. В начале восьмидесятых Олег застал эти рудименты прошлого на своем столе. Бирка, оторванная от крышки, до сих хранилась у него в ящике. "Вот "бухгалтерия" была в стране! Социализм был обречен на переучет",-подумал он.

Олег понял, чего "не хватало в супе"-отсутствовал дежурный. Но тут торопливые шаги его послышались в коридоре. Забыв предварительно позвонить шефу, Олег еще раздумывал, подождать, пока дежурный доложит, или рвануть без доклада, но, увидев запыхавшегося лейтенанта с заварным чайником, скомандовал: "Рота, смирно!" От неожиданности молодой лейтенант чуть не выронил посуду:

-Ой... Да я вот,-стушевался он, расплескав воду.

-Пост оставлять нельзя,-нравоучительно протянул Олег, но, увидев непривычный для конторы румянец, плеснувший по лицу лейтенанта, стушевался сам, осознав, что стал походить на старого зануду. "Уж и чайку попить нельзя? Старый зануда",-пристыдил его внутренний голос.

-У себя?-кивнул он на дверь.

-У себя, у себя,-закивал дежурный, принимая от Олега пост.-Доложить?

-Сам доложу.

В конторе все делалось по уму. Междверное пространство бункера, отделявшего кабинет от приемной, было затянуто складчатым зеленым сукном, которое глушило любые звуки как из кабинета, так и из приемной. Даже шаги в бункере звучали глухо. Трудно сказать, когда впервые появилось это изобретение, но было похоже, что до пятидесятых, как и многое другое. Не менее удачным было использование сборчатых французских штор, которые, будучи всегда нарядными, обладали и специфическими качествами: тонкий шелк исключал возможность снятия информации с оконного стекла.

Шеф разговаривал по прямому. Хотя в данном случае понятие "разговаривал" не подходило: с ним ГОВОРИЛ начальник Управления. Шеф же, закатив глаза, что-то внимательно рассматривал на потолке, словно пытаясь разгадать криптограмму среди желтых протечек. Олег невольно отпрянул назад, досадуя, что не пустил вперед молодого дневального, но полковник замахал рукой, словно ждал этого посетителя. Олег проскользнул в кабинет и мягкой походкой приблизился к столу.

Присутствовать при подобных беседах по селектору в конторе было не принято, но жест шефа свидетельствовал, что он готов поступиться принципами ради экономии времени.

За все время пребывания Олега шеф не проронил ни слова. Он со скучающим видом покачивался на стуле, кивая головой, что делало его удивительно похожим на известную рекламу. Олег невольно улыбнулся, и это не осталось незамеченным.

-Улыбаешься?-последовал вопрос одновременно с положенной на рычаг трубкой.

-"В нем столько молока, что он сейчас замычит",-расшифровал причину своей улыбки Олег.

-Замычишь тут,-не поняв к чему это, обронил шеф.

-Позвольте доложить, пан, господин, товарищ,-начал Олег. Длительное время совместной работы-сидели за соседними столами-позволяло ему сходу вскрывать карты. Существовавшее правило-"ты не опер, если не смог обмануть начальника, и ты не начальник, если тебя обманул опер"-делало бессмысленными какие-либо предисловия.

-Сегодня на въезде в Москву,-начал Олег.

-..."случилось страшное",-неожиданно пропел шеф, проявив тем самым невероятную осведомленность.-Что, доигрались?-перешел он на серьезный тон, но стушевался, хорошо понимая, что надо не нотации читать, а принимать меры.

-Случилось,-перешел на ту же тональность Олег,-ты все знаешь?

-Почти... В объеме коридорных слухов.

Поразительно! Но, увы, в этой конторе коридорные слухи являются наиболее вероятными версиями.

Недавно коридорные слухи принесли весть об увеличении окладов. Несмотря на то что финансисты были "ни сном, ни духом", через месяц "эта параша", как квалифицировали непроверенную информацию, приобрела материальное подверждение. Не меньшую осведомленность проявляли коридорные "корреспонденты" о назначениях и перемещениях. Иногда было трудно понять, что первичнее-замысел руководства или народная молва.

В связи с этим наиболее уязвимыми оказывались сотрудники пресс-службы, которые были людьми вполне осведомленными по фактической стороне. И опровергая слух или информацию на уровне коридорной сплетни в реальном масштабе времени, они просто свирепели, когда на их опровержение поступало встречное опровержение в форме свершившегося факта.

-Тем не менее, позвольте доложить реальность, даденную нам в ощущении отсутствия материальных ценностей...

Шеф поморщился. Нормальный полуироничный тон разговора, принятый один на один, сейчас плохо вязался с возможным скандалом.

-Извини,-уловил настроение своего товарища Олег.-Ситуация проста, как грабли: майор Горюнов, возвращаясь из Загорска в Москву, остановился купить сигарет. Когда вернулся в машину, там не оказалось кейса с оружием, документами и деньгами.

-Проста не как грабли, а как гильотина,-слух был точен до мельчайших деталей.-Гриф на документах был?

-Да нет, документы несекретные.

-Оружие почему в кейсе?

-Да кто его знает?-развел руками Олег.

-Предложения есть?

Олег облегченно вздохнул. Последнее время шеф стал раздражительным и, не замечая этого, становился схожим по занудству с последним генсеком. Однако в критические моменты стряхивал с себя номенклатурную пыль и превращался в нормального человека...

-Предложения есть!

-Циничные?

-В меру.-Олег перешел к конструктивной фазе разговора.-Действовать надо немедленно, пока не ушел пистолет. Возможно, он еще в палатках. Документы вряд ли кому сгодятся: так, бухгалтерская галиматья. И если еще не спалили, то уж распорядиться ими не смогут. Но думаю, что и тут можно избежать утраты. Короче, поднимаем группу "Удар", накатываем с особым почтением.

-Это что ? "Всем лежать, стоять на месте"?

Год назад, реализуя дело по ввозу в Россию фальшивых долларов, руководитель группы захвата Миша Кобяков так разволновался, что стал отдавать взаимоисключающие команды, нелепые не только по своей сути, но и по существу, так как брали итальянцев, не понимающих по-русски ни слова. Незнание "великого и могучего" дорого обошлось макаронникам. "Нежелание" подчиниться привело в ярость группу захвата. Результат-четыре перелома и одно сотрясение мозга.

Однако на досуге, вспоминая операцию, ее участники дико ржали именно над первой командой: "Всем стоять, лежать на месте", ставшей для посвященных афоризмом, вроде "Не делайте умное лицо! Вы же офицер".

-Ну, это как получится,-ушел от конкретики Олег.-Указ 1226 позволяет нам принимать меры по нейтрализации организованных преступных групп. Даже силовыми средствами. Тем более, что у нас есть основания подозревать круг лиц в хищении оружия. Полный состав преступления.

-Состав есть, субъекта нет.

-Помните, как говорил герой известного фильма, чиновник по особым поручениям: "Дайте мне поручение, а особым я его сделаю сам". Субъект-понятие относительное... Смотря относительно чего его рассматривать. По этим палаткам кто только не ходил-и МУР, и РУОП. Ну есть же Советская власть!!! Главное, не впасть в слюнявое милосердие!

-Куда?-удивленно поднял очки шеф.-Милосердие не бывает слюнявым. Оно или есть, или его нет.

-Я имею в виду не попасть под влияние спекулятивного "ми бэ-э-эженцы". Такими беженцами все изоляторы забиты.

Вчера РУОП проводил операцию. Взяли пятьдесят семь человек. Арестовали трех. Но когда стали разбираться с транспортом, на котором они приехали, то двадцать шесть иномарок оказались ничьи.

-То есть?

-Машины есть, а хозяев нет. Так и стоят они возле милиции на заднем дворе неоприходованные... Короче, план такой...

Подготовка к любой операции всегда была неким ритуалом. Переодеваясь, складывая в сумки бронежилеты и оружие, комплектуя радиостанции аккумуляторами, парни настраивались, словно каратисты перед схваткой. Щелкали затворы, раздавались тональные сигналы радиостанций, короткие фразы в эфире. Все делалось без суеты, сосредоточенно и скрупулезно. Офицеры из группы "Удар"-так называлась антитеррористическая, боевая структура- знали, что все должно быть проверено "от и до". Сколько раз наказывали обстоятельства за нерадивость, спешку и невнимательность. Поэтому неизменный шеф этого подразделения с морским прозвищем-позывным "Адмирал" за счет тренировок довел действия своих бойцов до автоматизма. За трехлетний период существования им приходилось сотни раз выезжать на операции, каждая из которых завершалась "разбором полетов". Для некоторых такие разборы становились последними.

Отстранение от участия в операциях принималось как естественная кара за собственную нерадивость, поставившую дело под угрозу срыва. За меньшие проступки офицер отстранялся от участия в операциях на разные сроки. Несмотря на то что служба в отделе была, как говорили здесь, "не мед и не пиво", коллективом дорожили. Удачный подбор команды позволил превратить отдел в единую семью. Зачастую они проводили времени на службе больше, чем дома, а их жены, общаясь между собой, приходили к выводу, что "у них мужиков дома нет".

И потому парни искали все возможные средства, чтобы хоть как-то ублажить своих супруг. Несколько раз предпринимались совместные выезды на выходные в дом отдыха.

Но эти выезды еще более укрепили благоверных в том, что они имеют дело с "отмороженными", которые даже в лесу говорят о работе. А все состязания после уничтожения шашлыка опять-таки были связаны с мужскими забавами: метанием в цель топоров, ножей и прочих скобяных изделий. Дети же бывали от таких поездок в восторге и, возвращаясь в классы, ошеломляли педагогов дикостью развлечений.

Авторитет отца после такой поездки, сопровождавшейся чекистскими байками, разными историями, поведанными у костра, в семье возрастал неимоверно, что обрекало супругу на вечное меньшинство в семье. Многие несли такой крест терпеливо, но не безропотно. Периодически в семьях все-таки возникали стихийные бунты, и тогда Адмирал возвращал все неиспользованные отгулы оперу для урегулирования конфликта.

Сложившаяся в коллективе атмосфера позволяла легко и без понуждения кого-либо решать задачи. Невзирая на чины и звания, офицеры тянули одну лямку, в бою были все равны. Адмирал, одержимый идеей создать уникальную структуру, этого почти добился, но продолжал шлифовать, оттачивать мастерство бойцов и совершенствовать техническое оснащение. Руководство высоко ценило "Удар", но встречи с Адмиралом здоровья не прибавляли. Появление его в кабинете некоторых руководителей с очередным каталогом новой спецтехники всегда напоминало визит Остапа Бендера к Полыхаеву.

Даже начальник финансового отдела, невзрачный человек, способный выдержать любой натиск, когда дело касалось казенных денег на любые расходы, Адмиралу сдавался без боя. И каждый раз по возвращении в отдел с выделенной суммой Адмирал торжественно провозглашал: "Сдался Берлага. Не выдержал очной ставки".

Но некоторое время назад взаимоотношения между Адмиралом и финансистом перешли в новую фазу.

Причиной этого была юная дочь последнего. На новогоднем балу она познакомилась с неким студентом, который несколько раз провожал ее до дома, дарил цветы и проявлял знаки внимания. Невинные ухаживания скоро перешли в более активные действия, и молодой человек стал навязчивым и липким. Ситуация осложнялась тем, что его адреса, места учебы и телефона девушка не знала. Связь осуществлялась в одностороннем режиме. Отказ уступить домогательствам воздыхателя был воспринят им как объявление газавата. В отношении финансиста-полковника, а точнее его легкомысленной дочери, начался телефонный террор. Аппарат не смолкал ни днем, ни ночью. Из трубки неслись угрозы и оскорбления.

Полковник, проработавший в могучей конторе многие годы, не был ни дня на оперативной работе, а потому, попав в нештатную ситуацию, растерялся не на шутку. Он оказался бессильным перед молодой сволочью. Поделиться было не с кем. В отделе работали одни женщины, и подобная информация, став достоянием гласности, могла напрочь парализовать работу отдела. Пересудам не было бы конца, авторитет был бы подорван, а сочувственные распросы довели бы финансиста до реанимации.

Именно в таком состоянии и застал Адмирал полковника. Увидев шефа группы "Удар", маленький тщедушный человек съежился и вдавился в кресло. Он понимал, что его нервы не выдержат и сердце от всего этого может разорваться, а потому надо что-то делать. И он сделал невероятное для себя: он взорвался так, как не взрывался никогда в жизни.

В глаза изумленному Адмиралу было сказано то, что он никогда в жизни не слышал. Лексика, которую употреблял этот тихий человек, была недоступна даже одесским биндюжникам. Это был фейерверк таких выражений, которые привели в ступор даже Адмирала. И когда, закончив без единого повторения идиоматических оборотов, финансист скомандовал: "Вон!", Адмирал крутанулся через левое плечо и вылетел в приемную.

В себя он пришел только на площадке следующего этажа.

Состояние, в котором он застал полковника, всерьез озадачило и напугало. Он бегом спустился вниз, и его худшие предположения подтвердились. Полковник еле стоял у открытого настежь окна и глотал морозный воздух. Адмирал стал первым и единственным, кому финансист поведал свою историю. Дважды повторять было не надо.

Ровно через три дня Адмирал передал через секретаршу запечатанный пакет. В нем лежало письмо от воздыхателя, который не просто просил прощения... он униженно молил не держать на него зла, так как все происшедшее будет для него уроком на всю жизнь.

Характер урока и учителя не упоминались.

Когда подготовка операции подходила к концу, в коридоре неожиданно появился маленький очкастый тип из пресс-службы. Он бочком прошел по коридору, заглянул в открытые двери кабинетов и, пробурчав что-то невнятное даже для себя самого, так же бочком удалился восвояси.

"По длинным госпитальным коридорам унылое мельканье костыля"...-продекламировал строки Симонова лохматый хиповый парень по кличке "Рысь".-Пронюхали, шакалы,-улыбнулся он.

Появление очкастого из пресс-службы было разведкой. За ней должен был последовать звонок руководителя "всей прессы мира" Сергея Виноградова, фактически одним из первых в ведомстве создавшего подобную структуру. Поначалу к такому необычному на первый взгляд образованию внутри спецслужб относились скептически, однако быстро привыкли, и все, что делалось пресс-службой, воспринимали естественно и просто. Открытость в буквальном смысле (в пресс-службе всегда были открыты двери) подкупала. В эти кабинеты можно было прийти без звонка и предупреждения. Здесь можно было покурить, выпить кофе, обменяться свежими "парашами". В Управлении возникло что-то вроде офицерского клуба.

На первых порах каждая информация пресс-службы в газетах воспринималась в коллективе как сенсация. Первое же появление ее сотрудников на телевизионном экране было событием для всей конторы. Каждое слово, произнесенное вслух в эфире, подвергалось тщательному анализу и критике. Но со временем все привыкли и к пресс-службе, и к ее информации.

Сотрудники пресс-службы органически вписались в оперативный процесс и почти всегда принимали участие в проводимых операциях. Люди нелюбопытные и корректные, лишней информации они не просили, довольствуясь тем, что считали нужным им сообщить. Несмотря на большие морально-нравственные затраты, связанные с подготовкой материала, они беспрекословно соглашались с мнением оперов и в необходимых случаях корректировали его, а нередко отправляли в корзину. Покладистость и готовность помочь оперативным подразделениям подкупала, а потому довольно часто темы предлагались снизу.

Однако бывали случаи-в последний момент о них забывали, и операция проходила без видеокамеры. А потому опера из пресс-службы придумали простой ход. Зная позывные сотрудников основных оперативных подразделений, пресс-служба завела себе три радиостанции, которые во включенном состоянии постоянно работали на трех радиоканалах. Оживление в эфире моментально фиксировалось, и в "расшифрованном" подразделении появлялся "засланный казачок".

Через десять минут вся пресс-служба с двумя видеокамерами уже ждала начала операции.

К шести часам вернулась разведка с Ярославского шоссе, которая дала диспозицию, и Олег с Адмиралом определились по силам и средствам. Большое количество абреков у киосков не смутило: "против лома нет приема", тем не менее решили действовать двумя группами, чтобы страховать друг друга по ходу операции.

По машинам грузились споро и энергично. На лицах была сосредоточенность, словно промедление смерти подобно. Было непонятно, чьей смерти, но сутолока вокруг машин носила вполне приличествующий моменту характер. В багажники летели сумки, брезентовые мешки с бронежилетами, свертки, по внешнему виду которых угадывались очертания "калашей" и чего-то неизвестного. Старая истина-уезжаешь на день, готовься на неделю-была основополагающей при подобных сборах. Кое у кого попискивали рации, доставляя удовольствие двум пацанам, через кованую решетку восемнадцатого века наблюдавшим суету во дворе. Они сообразили, что готовится какая-то заварушка, которую, если судить по наличию видеокамер, могут показать по телевизору.

Зеленый важно прохаживался вокруг машин, словно громоотвод, замыкающий все внимание пацанов на себя. И уже почти уверившись, что это и есть самый главный, пацаны были разочарованы, когда Дед спустил на этого главного "собаку", от чего тот потерял товарный вид и скромно юркнул на заднее сиденье. Дед же, гордый от внятно написанного рапорта, был готов к подвигам, и горе тому, кто станет на его пути.

Увидев позор Зеленого, один из мальчишек надул огромный пузырь из розовой жвачки и демонстративно лопнул его, залепив себе обе ноздри.

Отъезд был, как всегда, эффектным. Восемь машин сходу врезались в поток и, рассекая его, понеслись к кольцевой.

Сколько раз, выезжая на операцию, Олег ругался из-за этого театрального действа, однако всегда встречал глухое ворчание, сопровождавшееся очередным повторением.

Утром все происходило без суеты и свидетелей, днем же любопытные глаза посторонних и сотрудников добавляли азарта. "Есть упоение в бою",-писал поэт, словно уловив это состояние. У Рижской эстакады, несмотря на оживленность движения и сложность дорожной обстановки, Олег скомандовал в рацию: "Убрать маяки, погасить фары". В зеркало заднего вида хорошо было видно, как рассыпалась кавалькада, разлетевшись брызгами по всей ширине движения.

Обычные, неприметные автомашины с потускневшей краской. Даже номерные знаки не могли раскрыть принадлежность стареньких "Жигулей". И только светлая "Волга" выделялась своей антенной да чавкающим звуком восьмицилиндрового движка.

На этих машинах все труднее было держаться за иномарками "новых русских". Только мастерство водителей да хорошее знание тупичков и переулков столицы оставляло шанс не проиграть. Но все чаще в сводках появлялись фразы типа "объект с нарушением правил проехал на красный свет. В целях недопущения расшифровки наблюдение прекращено и перенесено к адресу..." Машины не выдерживали, но выдерживали люди. Матерились, отчаивались, но выдерживали.

Ближе к Окружной движение стало менее интенсивным.

По левой и правой стороне тянулись ряды киосков, ларьков с яркими и броскими витринами, состоящими преимущественно из спиртных напитков. Казалось, что весь пестрый мир коньяков, вин, водок собрался на обочинах. Чем меньше пили на Западе, тем больше пили в России. Пьянь московских окраин, бомжи и дворовые потаскухи денно и нощно толклись около витрин в надежде стрельнуть деньжат и "отравиться" прямо у киоска.

Не раз Олег вспоминал, как по приезде в США он был удивлен, что спиртного в обычном магазине не купишь. Практичные американцы давно осознали, что лечиться себе дороже, а потому ограничили продажу алкоголя барами и специализированными магазинами. Попав в такой магазин после горбачевского похмелья, Олег был потрясен обилием и разнообразием напитков. Но не меньшее потрясение испытали и продавцы, увидев, как советский человек взял пять литровых бутылок водки и ящик вина (Олег готовился обмыть свой приезд). Весь персонал специализирующегося на реализации алкоголя магазина вывалил в торговый зал, дабы взглянуть на диво-дивное, прилетевшее из России.

Тем не менее вряд ли Олег ныне согласился бы стоять ночами за бутылкой коньяка и вина. С детства ненавидевший очереди-высшее проявление русского коллективизма,-он мог сдохнуть с голоду, но ни за что не выстоял бы и десяти минут.

Вдалеке показались киоски курдов.

-Четыре первые машины работают по правой стороне, остальные по левой,-скомандовал Олег в микрофон.

Около киосков задние машины резко притормозили и, уловив паузу в потоке, под квакающий звук спецсигнала крутнулись через две осевые, почти юзом припарковавшись к тротуару.

-А ну иди сюда,-Дед заскорузлыми пальцами зацепил две ноздри продавца и ловко выдернул его через маленькое окошко наружу.

Около других киосков уже, оттопырив зады, стояли остальные "стурки".

-Ноги в сторону, голову вниз!

Через пару минут около двадцати абреков упирались руками в стенки киосков, словно пытаясь их отодвинуть подальше от проезжей части. Несмотря на неожиданность налета, стояли они вполне профессионально и четко. Регулярные проверки милицией и РУОПом приучили не ерепениться и выполнять команды с первого раза. Интеллигентность и необычайная мягкость обращения удивляла: как правило, их клали лицом вниз, нередко в лужу. Ребята быстро прошлись по бокам и штанинам.

Несколько тесаков уже лежали на прилавках. Холодным оружием это было назвать нельзя. Не было ограничителей на рукоятках, желобков посередине лезвия и обоюдоострой заточки. Но нож, он и в Африке нож.

Сориентировавшись в обстановке, Олег выудил из гэобразных замерших изваяний старшего. Приступив к опросу под зонтиком у погасшего мангала, невольно поразился своей интуиции-попал в точку.

-Фамилия, имя, отчество?

Блестя от негодования зрачками, несчастный на ломаном русском языке стал вполне профессионально давить слезу, уповая на интернациональные чувства. Он рассказал про Азербайджан, про беженцев, про отсутствие крова и документов, оставленных там, на родине. Если бы не предварительная проверка, не сведения, полученные у коллег из милиции, можно было бы "взрыднуть" на груди представителя нацменьшинств. Но было известно многое. И то, что здесь рассадник наркобизнеса, и что здесь точки сбора авторитетов различных преступных группировок, сформированных по этническому признаку, и то, что здесь... Да многое происходит здесь. А потому и разговор должен быть предельно конкретным и решительным.

Боковым зрением Олег видел, что в их сторону стремительно движется группа женщин и детей, а потому задача должна быть поставлена до начала спектакля с участием массовки.

-Короче,-Олег прервал декламацию ненаписанного тома "Хождения по мукам".-Сегодня у ваших киосков из машины офицера контрразведки (интонационно это слово было выделено особо) был похищен портфель с документами, деньгами и оружием. Два часа срока, чтобы все было здесь. Не будет... Смею заметить, что ни я, ни мои товарищи шутить в рабочее время не умеют. И если оружие (он не конкретизировал какое) не будет возвращено, то эта богадельня,-Олег обвел глазами стеклянные ларьки,-прекратит свое существование к утру. Слово офицера КГБ.

"Убедительно! Особенно про КГБ",-мысленно похвалил себя Олег: по растерянному взгляду он понял, что попал в точку.

Переименования конторы вконец запутали обывателя, и в критические моменты было целесообразно прибегать к известной аббревиатуре. Простенько и со вкусом.

Последние слова невнятных бормотаний иноверца заглушили визгливые голоса женщин.

-Вольно,-крикнул он группе захвата, показав, что ультиматум предъявлен.

Эффект, произведенный группой захвата, дал потрясающий результат. Несмотря на алалакающих баб, окружающая публика горячо поддерживала действия правоохранительных органов, которые наконец-то взялись навести тут порядок.

В беседе с массами наибольшую активность проявил Зеленый, который вполне убедительно говорил о том, что нельзя огульно обвинять всех людей, прибывших с Кавказа, что среди азербайджанцев, чеченцев, ингушей много хороших людей, а национализм-самое отвратительное качество, недостойное русских.

-Хорошие, говоришь,-наскакивал на него тщедушный человек в вязаной бабьей кофте с наколотыми орденскими планками на груди.-Сопляк, кому ты рассказываешь... Я Крым брал! Повидал я там всяких... Ты знаешь, что там татары творили?! Правильно Сталин...

Дальше шла обычная аргументация в духе "Краткого курса ВКПб". Свою речь ветеран покорения Крыма закончил тривиальной фразой: "Хороших-в хорошие гробы". Наблюдая со стороны сцену, Олег невольно перекладывал ее на язык газетного репортажа со съезда черносотенцев, завершив про себя его классическим "бурные, продолжительные аплодисменты. Все встают. Звучит "Боже царя храни".

-...Церемонитесь, а по Москве пройти нельзя,-пытался продолжить митинг старикан, но увидев, что его никто не слушает, недовольно бурча и звеня посудой в авоське, отправился восвояси. Последнее, что услышали бойцы, было "моб твою ять"-непонятное сочетание, лишенное всякого смысла.

-А ну, поди сюда, дитя Анпилова,-поманил к себе Олег практиканта.-Еще один митинг, и...

-Понял, не дурак,-суетливо согласился Лева и юркнул за киоск.

Озадаченные "кавказцы" сбились в кучку. Они что-то гортанно выкрикивали, бурно жестикулируя и бросая косые взгляды на парней с автоматами. Снятые с предохранителей "калаши" свидетельствовали о самых серьезных намерениях.

Увидев, что удалось пресечь митинг возмущенных аборигенов Ярославского шоссе, уставших от беспредела в своем районе, к Олегу пододошел старший.

-Начальник, я всех опросил. Никто не видел, никто не знает...

-Мое условие прежнее,-сухо отчеканил Олег, добавив про себя в духе Георгия Константиновича: "Полная и безоговорочная капитуляция! Пленных будем принимать у Брандербургских ворот". Вслух произнести не решился, дабы окончательно не запутать ситуацию. У несчастных было явно тяжело с юмором и географией. Сам же факт обращения к нему почему-то давал робкую надежду.

Пока шел этот диалог, от группы отделилась худощавая фигура и скрылась за киосками. Боковым зрением Олег увидел еще две тени, скользнувшие вслед. Одна из них бросилась к машине. Ребята из группы прикрытия "сели на хвост". "Молодцы!"-отметил про себя Олег.

ДЕД

Уставший от потрясений и вынужденного простоя Дед праздно шатался вдоль киосков, с интересом изучая наклейки продуктов алкогольного искусства. Чувствовался взгляд профессионала, привыкшего дегустировать продукт печенью.

Некоторым пузырям он кивал, как старым знакомым, на другие смотрел удивленно, третьи вызывали мрачные воспоминания. Он почти физически осязал всю мерзость содержимого, скрытого под нарядной наклейкой.

Одна бутылка вызвала в нем бурю негодования.

-Кто хозяин? Сертификат качества есть?-толстый палец уперся в стекло.

-Какой сертификат, зачем сертификат?-здоровый амбал в кожаной куртке пытался косить под дурачка. Его глаза стали расширяться от ужаса, когда Дед одним движением выхватил из-за витрины бутылку и элегантно трахнул ее об урну.

-Пр-р-родаешь отраву!-прорычал Дед, морщась от резкого запаха сивухи с привкусом аромата ДДТ.-А на это сертификат?

И снова дух запрещенного Женевской конвенцией отравляющего вещества поплыл над урной.

-Прекрати!-остановил произвол Олег.-Позвони в торговую инспекцию, пусть приедут, разберутся, пока мы здесь. Народ потравишь....

-Понял, шеф,-Дед всегда ценил конструктивность и, главное, законность при решении подобных проблем. Сам он больше полагался на классовое чутье, подбирая под свою интуицию статью Уголовного кодекса.

Чутье его подводило редко. Но когда подводило, то ошибка оставляла неизгладимый след в личном деле. Если бы кадровики обладали литературным даром, синие корочки с золотым тиснением "КГБ СССР" и надписью на машинке "Горюнов Сергей Александрович" можно было бы читать как роман.

К сожалению, люди, связанные с оформлением дел, лишены чувства вечности. Живя одним днем, сиюминутными заботами и заваленные горой бумаг, они только оставляют штрихи в личных делах сотрудников. Характеристики унылы и однообразны, аттестации можно было бы разделить на три категории, квалифицирующие офицеров: отличный, хороший и не очень хороший.

Но дело Горюнова С.А. имело не штрихи, а шрамы, достойные настоящего бойца. По этим шрамам можно было, как по кольцам могучего дерева, не только определить возраст, но открыть целую эпоху в жизни поколения оперов.

Эта эпоха изобиловала множеством пикантных фактов, ставших легендами. И мало кто знал, передавая их молодым, что многие из них связаны с именем Деда.

В органы государственной безопасности он пришел в середине семидесятых, когда уходили мамонты сыска, оставившие после себя вполне зрелую поросль. Опыт и азарт создали уникальную породу опера, сутью которой был не только долг, но и то, что называется кураж. Без куража нельзя решать оперативные задачи, кураж будит воображение и рождает нетрадиционные идеи. Без куража нет настоящего опера, как не может быть испытателя, каскадера, исследователя.

Оперативная "смекла", как утверждают настоящие бойцы, знающие Горюнова, родилась раньше его самого. Она была всегда нацелена на конкретный результат, что вызывало уважение руководства и зависть недоброжелателей. В прошлые годы, "при коммунистах", ему было работать легко и комфортно. Он знал, что сзади надежный тыл, и если он ошибется, его накажут, но не сдадут. Он знал, что специальная служба работает там, где существует один из главных принципов: "не попадайся", то есть в узкой щели между правом и бесправием, на грани фола. А потому спецслужба должна работать четко, жестко, выверенно и спокойно.

По части жесткости Дед лукавил. Охоту к ней ему отбили быстро и навсегда.

Еще будучи лейтенантом, он принимал участие в задержании крупного валютчика-бестии хитрой и опасной.

Выстроенная система дала трещину, в которую тот и ушел, поставив карьеру основного разработчика на край пропасти.

Не одна группа наружки моталась по адресам, пытаясь взять объекта. Но провидение пало на С.А. Горюнова, который его вычислил. Валютчик был действительно крупный, но внешне маленький и тщедушный: плюнь-и развалится. Этакий бальзаковский Гобсек. Однако заинструктированный амбал-красавец с гусарскими усами, еще никакой не Дед, а салага в чине младшего оперуполномоченного, жестко взял его на улице Горького, скрутил и швырнул в машину. А потом, въезжая во двор, не рассчитав траекторию, так разбил две конфискованные машины, что крупнейшая фигура в мире фарцы в буквальном смысле наложила в штаны и лишилась дара речи. Наибольший эффект на него произвели разбитые машины во дворе Лубянки. Заговорив после часа нервного молчания, он сдал всех "своих" изумленному следователю.

Потом за стаканом чая Гобсек поделился, сформулировав свое признание коротко и емко: "Я видел, что вы сделали со своими машинами... Если вы свои машины не бережете, то что бы вы сделали со мной".

Его слова стали пророческими-валютчик получил на полную катушку: тогда с ними не церемонились.

Дед же стал посмешищем и объектом для критики надолго. Самое ужасное, что после этого рейда за руль его машины никто не желал садиться. Выплатив за разбитые и проветрив свою, он так и остался единственным водителем до самого списания.

Но даже когда он отогнал машину на базу и бросил в кучу спекшегося от ржавчины инструмента гаечные ключи, история не закончилась.

По прошествии нескольких лет молодой партнаправленец, назначенный на должность начальника отдела, все перепутав, как генерал из анекдота, на инструктаже, под дикий чекистский хохот заявил буквально следующее:

-При задержании подозреваемых прошу быть корректными и вежливыми. Делать все тактично и без этого... А то был у нас случай, когда один молодой сотрудник так переусердствовал, что наложил в штаны... Пришлось списывать машину.

От такой интерпретации Дед аж взвыл. Несмотря на застенчивость, испытываемую в присутствии большого начальства, он все-таки сделал некоторое вызывающее уточнение.

-Товарищ полковник, Вы неточно изложили ситуацию.-Зал замер.-Дело было не на задержании, а на инструктаже. Конфуз произошел с человеком, который, разьясняя задачи профессионалам, говорил о вещах, в которых ничего не понимает.

Зал взорвался аплодисментами. Ликованию масс не было предела. Ремарка лейтенанта Горюнова потрясла моральные основы службы. За нее он чуть не поплатился всем, что у него было (а не было ничего), но приобрел необычайную популярность. Более того, когда полковник хотел его "скушать в партийном порядке", все как один проголосовали против взыскания, за что отдел приобрел репутацию неблагонадежного.

Возможно, возмездие свершилось бы позже, но, к счастью, нелюбимый выдвиженец исчез так же, как появился.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения начальства, тоже не любившего подобные НЛО (неизвестно откуда залетающие объекты), была история с шифровкой, ставшая легендой поколения семидесятых.

Однажды на подпись этому коммунисту-руководителю принесли документ. Любивший поволынить с подписью, исходя из своего правила "документ должен вылежаться", он пытался оставить бумагу у себя. Однако настырный опер, у которого всегда все горит и все сырое, привел, казалось бы, последний аргумент: "Нельзя оставлять-это срочная шифровка".

Глянув на него отеческим взглядом сквозь очки из Цековской аптеки и всем видом показывая, что уличил мальчишку в непозволительной шалости, он изрек историческую фразу: "Шифровка, говорите? Вот зашифруйте, тогда подпишу!"

Остолбеневшему оперу крыть было нечем. Вернувшись в отдел, он передал изумленной публике, уже привыкшей не удивляться тому, что касалось их партайгеноссе, состоявшийся диалог. Хохот стоял в течение получаса, после чего распоясавшиеся опера сочинили некую абракадабру из набора цифр. Перекрестив своего товарища, и боясь самого худшего, они отправили его на доклад, который состоялся необычайно скоро. Еле держась от душившего смеха, гонец положил на стол подписанный бред. Подпись была размашистая и витиеватая.

Дед был отомщен.

РЫСЬ

Чернявый парень в кожаной куртке и спортивных штанах быстром шагом шел в глубь жилого массива. Он то убыстрял шаг, то замедлял, переходя на легкую прогулочную походку. Несколько раз он менял направление движения, резко оборачивался, пытаясь выявить за собой хвост.

Рысь словно прилип к нему, но, держась на почтительном расстоянии, делал все, чтобы не попасть в зону обзора чернявого. Возможно, еще три месяца назад, работая в наружном наблюдении, он плюнул бы на все, и тогда в сводке появилась бы запись: "Объект вел себя настороженно, постоянно осуществлял проверку, пытаясь выявить наружное наблюдение. В связи этим в целях недопущения расшифровки наблюдение было прекращено, о чем сообщено инициатору задания". Сейчас инициатора не было, а на карту была поставлена спонтанно начатая разработка, и Рысь просто не мог потерять эту ниточку, которая в конце концов должна была привести к закромам. Кроме него, никто и никакая техника сделать этого не могли.

Минут через сорок объект убедился, что за ним никто не следит, а потому сбавил шаг и спокойной походкой направился к дому, облицованному голубой кафельной плиткой, построенному по олимпийскому проекту. У второго подъезда он остановился и, еще раз бросив взгляд вдоль улицы, вошел внутрь. Дальше рисковать было нельзя, и Рысь, подождав пару минут, юркнул за ним. По светящемуся над дверью лифта табло он определил, что кабина остановилась на шестом этаже. Рысь почувствовал, что стало тепло: восемь квартир на площадке-не самая большая проблема. Прочесывали и не такие площади! Тем более что, учитывая экзотическую национальность, определить, какую из восьми квартир сдают,-это просто "два пальца об асфальт".

Неожиданно кабина пошла вниз. "Встреча на Эльбе" не входила в планы опера, он покинул вонючий подъезд и занял удобную позицию на автобусной остановке среди утомленных ожиданием потенциальных пассажиров заветного автобуса.

Перебои в движении городского транспорта создавали идеальные условия для зашифровки. Не надо было, как в старых фильмах, прятаться за углами, неожиданно прилипать взглядом к афишным тумбам, делая вид, что нет ничего более увлекательного, чем читать остатки прошлогодних газет. Рысь был человеком, прирожденным для работы в специальных службах.

Он был высок и строен, что чуть не послужило причиной отказа, так как подразделение, куда его брали, имело ограничение по росту-176 см. Он долго боролся за место под солнцем; так стремился стать сотрудником органов госбезопасности, что эта активность и упрямство создали впечатление внедрения агента ЦРУ в КГБ.

Однако руководители, поступившиеся габаритными принципами, не пожалели. Старший разведчик Серей Минаев-однофамилец эстрадной звезды-был уникален во всех отношениях. Он мог воскликнуть, как император Нерон: "Какой актер умирает!" И действительно это было так. Дар перевоплощения, которым он обладал, позволял ему меняться ежеминутно, а потому вся работа Сергея была сплошной импровизацией, что делало его при всей яркой внешности "невидимым" и "неузнаваемым".

Если бы не радиостанция, способная достать разведчика на приличном расстоянии, то даже коллеги по группе не всегда могли обнаружить его в толпе. Он постоянно что-то искал, что-то придумывал, и не было ему равных, если ситуация становилась нестандартной. Рискуя, он действовал не просто на грани фола, но далеко за этой гранью. Если бы произошел прокол, то, по всем действующим инструкциям, от него осталось бы мокрое место, так как для сотрудников органов госбезопасности во все времена действовало гиппократово правило: "Не навреди". Зачастую, потея и глотая валокордин, его руководители вынуждены были его хвалить, понимая, что такое мог сделать только МИНАЕВ, а потому распространение "передового опыта" среди других по меньшей мере было опасно для здоровья.

Год назад их отдел проводил сложнейшую чекистскую операцию, после которой дипломат одной почтенной державы должен был пробкой вылететь на родину. Для инструктажа предполагался приезд большого начальства. Сергей же, не дожидаясь напутственных слов, лично для себя стал искать то, что нынче называется "имидж", под конкретную задачу. А определившись, решил испытать его на наиболее подозрительной части человечества-на высоких гостях.

Усевшись на корточки на улице около подъезда отдела, он ждал приезда испытуемых. Мимо проходили люди, не обращая внимания на оборванного бомжа с незажженной "беломориной" в грязных пальцах.

Прибывший полковник хорошо знал Минаева, который неоднократно выполнял его деликатные поручения, а потому проводимый тест был наиболее точен. Когда полковник поравнялся с ним, опер протянул незажженную папиросу: "Мужик, огонька не найдется?" Шарахнувшись от обросшего чуда, полковник машинально чиркнул зажигалкой. Глубоко затянувшись, Минаев доверительно сообщил: "Мужик, а у этих-то,-он кивнул на здание,-нынче совещание какое-то. Большое начальство приезжает..."

И пока шеф переваривал сказанное, Сергей, подхватив из его ослабевших пальцев зажигалку, сказал: "Привет!",-и скрылся в толпе.

Инструктаж превратился в корриду. Обалдевшие от случившегося большие и маленькие вожди безропотно принимали заряды зубодробительных обвинений.

Подобный разворот не входил в планы Минаева, а потому он решил принять удар на себя и сунуть собственную голову под топор. В конце концов ЕГО начальники, несмотря на свои недостатки, не заслужили срока в реанимации. Он встал и, подняв зажигалку, неожиданно для всех прервал поток возмущения возгласом: "Товарищ полковник, это случайно не Ваша вещица?"

Местное руководство улетело в аут. Полковник, застывший с открытым ртом, все понял без комментариев. Пауза из "Ревизора" закончилась единственной непонятной для непосвященных фразой, трескучей, словно ход матричного принтера: "Ну ты р-р-р-рысь!"

Что это означало, не понял никто. Скорее всего, это была смесь высшей степени возмущения и восхищения.

Для Минаева происшествие закончилось плачевно. С трудом найдя формулировку для приказа, ему объявили выговор, который он принял безропотно как компенсацию за отравление адреналином крови своих начальников. Он потерял тринадцатую зарплату, но... Как ни странно, полковник после проведенной экзекуции сменил гнев на милость и в узком кругу не раз рассказывал о собственном конфузе. Более того, репрессированный Минаев стал постоянным участником наиболее сложных реализаций, к которым его привлекали по просьбе именно этого полковника.

Не прошло и года, как волевым решением сверху он был переведен в оперативное подразделение. Его оперативная "смекла" получила второе дыхание. Непонятный для непосвященных термин "р-р-рысь" превратился в позывной, имеющий четкого адресата, которому свойственны весьма нужные качества редкого животного: осторожность, мягкость и хитрость.

Вечерело. Клиент все мотался перед подъездом, озабоченно поглядывая то на окна, то на часы. Белые кроссовки и синие штаны с яркими диагональными полосами на брючинах были хорошо видны в темноте. Ожидание затягивалось, и Рысь решил подстраховать себя транспортом: не ровен час придется догонять... Через пять минут после вызова по станции вдалеке показалась машина, предусмотрительно запаркованная в мертвой зоне обзора.

За рулем сидел Мастер-Костя Никитин, так уважительно прозванный за то, что из трех гвоздей мог сделать "Мерседес". Его руки были постоянно, мягко говоря, смуглы. Они все время что-то крутили, вертели, паяли и лудили. Его способность к изобретательству была фантастической. Он пытался разбирать и изучать внутренности всего, что разбиралось и эти внутренности имело. Познания же в механике, электронике и прочих точных дисциплинах были обширны, несмотря на то что многие технические премудрости Мастер объяснял больше интуитивно, чем научно. Его старенькие "Жигули", ржавые и битые, были верхом совершенства технической мысли. Под невзрачной оболочкой серийной модели помещался "пламенный" мотор, способный поднять груду металлолома вместе с пассажирами к облакам.

Более ценного кадра в условиях ограниченного финансирования для конторы придумать было нельзя. На него, как на Козлевича, покушались не только "ксендзы", но и более материально обеспеченные клиенты. Но Мастер был бойцом, отвергая любые посягательства на свою относительную свободу. Он действительно был свободен, потому что все порученное воспринимал как наиболее яркое ее проявление. И если ему помогали инструментами, материалами и свободным временем, то все остальное уходило на второй план. Его стол был постоянно завален какими-то железками, проводами и деталями, предназначение которых было неведомо для других.

Сам же Никитин был нетребователен и скромен-"сапожник без сапог". Личной машины он так и не собрал, а рассказы коллег о его невероятно золотых руках вызывали язвительные реакции жены: дома текли краны, систематически перегорали жучки вместо пробок и второй год в коридоре в коробке стояла несобранная прихожая.

Вот и сейчас, припарковав машину, Мастер демонстрировал обществу свой зад, торчащий из капота.

Около десяти к дому подъехала темная "Вольво". Клиент оживился и, бросившись к ней, стал что-то вещать водителю, отчаянно жестикулируя. После непродолжительного доклада он юркнул внутрь, и авто рвануло с места.

-"Коробочка", срочно к "помидору"-шепнул Рысь в микрофон, и через минуту они вели "Вольво" в сторону кольцевой.

"Сделать" ее, несмотря на мощный мотор иномарки, для Мастера было раз плюнуть. Нога чуть касалась педали газа.

Торговая инспекция взялась за дело азартно. Молоденькие девчушки Аня, Лена и Марина под предводительством матроны, или, как для себя определил Олег, "бандерши" Алевтины Сергеевны, лихо шуровали в палатках со сноровкой биндюжников на Привозе. Как и предполагалось, ни накладных, ни сертификатов качества и в помине не было. Более того, само слово "сертификат" произвело ошеломляющее впечатление на торговцев. Они почему-то восприняли этот термин как имя собственное и потому, толкуя на своем родном и не менее могучем языке, называли этого типа с большой буквы. Акт разбухал на глазах, а девушки периодически отрывались от бумаг и, словно школьницы, трясли кистями-"мы писали, мы писали, наши пальчики устали".

Парни, притомленные от ожидания и неожиданного покорства коварных "стурков", с удовольствием помогали наводить революционный порядок в торговле товарами народного потребления, демонстрируя не только собственную крутизну, но и феерическое чувство юмора. Откуда что бралось, так и осталось загадкой для Олега.

Особенно блистал своим красноречием Зеленый, что, по мнению многих, ему должно было здорово икнуться.

Торговцы с ненавистью смотрели на происходящее. Собственно, их раздражала не сама проверка, а присутствие посторонних глаз, лишающих возможности договориться "по-человечески". Несмотря на железобетонную принципиальность Алевтины Сергеевны, ее неподдельное возмущение и антисанитарией и истекшими сроками хранения товаров, старые опера понимали, что своим присутствием они лишают "бандершу" солидного приварка. При данных обстоятельствах этот не облагаемый налогом доход мог составить кругленькую сумму. И посчитать ее можно было по пальцам, а точнее по массивным кольцам, украшающим персты с облупленным лаком на обкусанных ногтях.

Сама же Алевтина Сергеевна делала свое дело с неподдельным старанием и принципиальностью, гордая от того, что достойные свидетели могут воочию убедиться, насколько неблагодарен труд торгового инспектора, которого каждый может унизить и оскорбить. Она трудилась, как на ленинском субботнике, отдавая всю "негабаритную себя" делу служения справедливости. Ее реплики были образны и выразительны, а владение специальной терминологией и умение по каким-то черточкам определить "экологически чистый продукт" просто поражало.

Высокопарное обращение к владельцам нелицензионного товара: "Эй вы, санитары Европы"-надежно осело в файлах памяти Зеленого, впервые столкнувшегося с представителями этой не менее древней профессии, чем две известные.

Работа с инспекторами открыла новое и полезное. Оказывается, по информации на упаковке товара можно узнать многое, кроме страны-производителя. Особенно поразила возможность по обычному цифровому коду выяснить, насколько вреден для здоровья человека тот или иной продукт. Проклятые буржуины даже это предусмотрели, чтобы оградить свой организм от вредных веществ! Олегу невольно вспомнилось, что, знакомясь с каталогом вин, он обратил внимание на интересную деталь. Напротив русской водки была указана смертельная доза для организма-700 граммов с весьма любопытной пометкой: "кроме русских".

Наверное, потому поставщики рассматривали россиян как людей с неограниченным иммунитетом, способным противостоять всем испытаниям-от революции и развитого социализма до клея БФ как напитка и "педигрипала" как закуски.

Наблюдая за работой девушек, Олег искренне сожалел, что они не работали в конторе в эпоху борьбы с экономическим саботажем. Этот незабываемый период перестройки надолго останется в памяти многих чекистов. Тогда все как один-от резидента до младшего опера считали тушенку на складах и в подвалах под изумленными взглядами работников торговли.

Акт торговой инспекции на фоне будущих убытков (было описано и подлежало уничтожению немало полезного для неразборчивого и доверчивого покупателя товара) потряс владельцев палаток. Они угрюмо смотрели на происходящее, не ожидая ничего хорошего.

Несколько раз мимо киосков проезжали иномарки с бритоголовыми парнями. Притормаживая, они с интересом рассматривали непривычную картину. Дважды по ложному вызову прибывал наряд милиции.

В двенадцать ночи Олег выразительно показал на часы кучкующимся абрекам. Те что-то полопотали на своем языке, разводя руками, что было понято как "Аллах велик, все в его власти".

В двадцать минут первого из темноты показалась фигура старшего, в руках его был кейс. Он с опаской взглянул на Деда и поманил к себе.

На дне кейса лежало все в целости и сохранности. Задавать лишние вопросы было бессмысленно, да и не требовалось: из темноты появилась фигура Рыси. Даже по его физиономии было ясно, что до тайника и обратно он провел "клиента" невидимкой.

-Спокойной ночи, товарищи легко и тяжело раненные,-радостный Дед провозгласил голосом Левитана, особо обращаясь к тем, кто в первый момент встречи пытался задать вопрос Шуры Балаганова: "А ты кто такой?" Они получили вполне краткий и вразумительный ответ, до сих пор читаемый на их лицах. До скорой встречи!-уверил он их.

Расставание было хоть и не теплым, но оживленным и, самое главное, обнадеживающим.

Дед готов был плясать от радости и целовать всех подряд, даже "старшего". Мрачная неприступность сменилась раскованностью, граничащей с телячьим восторгом. Его счастливая физиономия по степени излучения могла конкурировать с проблесковым маяком на крыше машины. Плечи распрямились, в движениях появились грация и изящество, насколько это возможно при его комплекции. Это было счастье идиота, выигравшего путевку на Канары.

Если бы час назад кому-нибудь из его товарищей предложили оказаться на месте облажавшегося Деда, то больница имени товарища Кащенко пополнилась бы новым пациентом. Сейчас же непонятная черная зависть вползала в усталые души оперов.

-Ну что, в контору?!-вопросительно-восклицательно возвестил Дед, успевший прикупить в соседнем "легальном" киоске кое-что "на перекус". Сумма, извлеченная из многострадального кейса с бухгалтерскими ведомостями, была ровно уполовинена, а распухшие стенки не оставляли сомнений в его содержимом.

-В контору... Но через Мытищи.-Олег успел шушукнуться с запыхавшимся Рысью, который только что оттуда притащил объекта и где, судя по всему, было кое-что еще.

Захлопали дверцы, мигнул сигнал на крыше адмиральского "Жигуля", и машины рванули вон из Москвы.

-Вах,-схватился за голову старший "стурок": уходящие из города фонари подписали ему приговор.

Маленький город спал, как спят все такие городки и поселки средней России. Редкие фонари, словно ночники в детской, бросали тусклый свет на пыльные тротуары и покосившиеся заборы, выхватывая из темноты нелепые в это время суток аэрозольные призывы, вроде "Спартак-чемпион" или "Ельцин-иуда". Собаки, уставшие от дневной бестолковой суеты своих владельцев, дремали в будках и в режиме автосторожа иногда подавали голос.

Машины сбросили скорость. Спешить ночью в незнакомом месте бессмысленно. Как утверждают знающие люди, ночью дорог в два раза больше. Служившие в армии постигали это на своей шкуре, когда, ориентируясь в потемках по карте, в конечном счете обнаруживали себя за много километров от того места, где должны были бы быть.

-Вот так заедешь, и спросить некого,-пробормотал Олег.

-Это как поведется.-Дед рулил уверенно, словно всю жизнь провел краеведом в Мытищах. Олег кожей ощутил, что сейчас последует очередная история, которых у того были вагон и маленькая тележка. Возня на заднем сиденье дала понять, что молодые, дремавшие сзади, ожили и прочистили уши. Дедовы байки они любили больше,чем анекдоты от Никулина.

-Зимой семьдесят седьмого... Ну, это после взрыва в метро. Работали мы по одному объекту, а их тогда у нас было целое стадо: любой сигнал проверялся досконально. Сил не жалели, да и денег тоже-надо же было найти подонков.

Целый день мотали мы за ним по Москве, а к ночи он чесанул в область. Зима, снег, мороз. В машине колотун-печка работает плохо... Аж окна изнутри замерзают. Бензина спалили цистерну. Уж и лампочка начала помигивать-а тут в область!

Куда едем? Ни щитов, ни указателей... Фонари, мать их, не горят... Короче, ведет нас этот Сусанин, можно сказать, на верную гибель. За город выехали, так вообще фары притушили, чтобы не светиться особо-дорога-то пустая. Короче, таскал он нас, таскал, а потом подъехал к дому, в квартиру вошел и свет потушил.

Ну не сидеть же всю ночь? Кое-как адрес установили и снялись. Связи нет, команды ждать неоткуда. Финита!

Едем назад. Туда-забор. Сюда-тупик. Заколдованное место какое-то. Клиника просто. Лампочка уже горит постоянно: вот-вот бензин кончится. Мотались мы по этому Верхнезасранску час. Ни людей, ни собак.

И вдруг гаишник! Господи святы! Радость-то какая! Мы к нему подлетаем, окна открыли, и в пять глоток: "Где Москва?"

А он "мама" сказать не может. Рот открыл, глаза выпучил и ни му-му. "А-козел!"-махнули рукой, и по газам. А он бах! И упал. Оказывается, мы ему на валенки передним колесом наехали.

-А потом?-Интрига требовала развязки.

-Потом отписывались неделю да передачи в госпиталь парню таскали. Хорошо, что валенки с галошами были... Да и за объекта по тыкве получили. Начальство, ведь оно какое...

-Какое?-искренне заинтересовался Олег.

-Разное...-философски уклонился Дед и перевел разговор на другую тему.-Кстати, здесь это и было! В Мытищах.

Такой ответ можно было предвидеть заранее. И если бы байка была рассказана в Серпухове, то история непременно произошла бы там. Лучшие байки, связанные с Дедом, рождались за рулем. Не придумывались, а именно рождались. Дед обладал невероятно развитым ассоциативным мышлением. Олег был свидетелем, как однажды Дед в течение получаса уговаривал девушку продать ему свои колготки, которые должны были заменить лопнувший ремень вентилятора. Дело было за городом, ситуация была критическая, что называется, между жизнью и смертью. И это не преувеличение: угроза жизни человека, с помощью которого была ликвидирована особо опасная банда, была реальностью.

Уж что говорил он и какие аргументы приводил, навсегда останется тайной девушки и Деда: будучи джентльменом, он никогда не комментировал свои взаимоотношения с дамами. Факт остается фактом: Дед вернулся с колготками, и на них, скрутив петлей и накинув на шкивы, они проехали около пятидесяти километров до ближайшего автосервиса. Ищите женщину-утверждали французы! Этот случай настолько потряс сослуживцев и поднял авторитет Деда, что никто не упоминал всуе о своих победах на любовном фронте. Во всяком случае, в присутствии старшего товарища.

Около развилки следовавшая впереди машина Рыси с Мастером притормозила и, мигнув левым поворотником, остановилась у тротуара.

-В ста метрах за поворотом гаражи. Четвертый ряд, берем четвертый гараж,-пояснил диспозицию Рысь.

-Первыми идем Адмирал, Рысь и я,-подвел итог и отдал приказ Олег.-Твоя команда,-кивок в сторону Мастера,-в противоположную сторону. Твоя,-кивок Ефремову,-прикрывает фланги. Берем всех, кто подвернется. Потом разберемся. Вопросы есть?

Вопросов не было. Инструктаж был проформой, так как по этой схеме работали всегда.

Из-за неплотно прикрытой двери пробивался свет. Судя по голосам, в гараже находились трое.

-Пошли,-шепнул Олег.

Адмирал рванул дверь на себя, влетел внутрь.

-Всем стоять, руки за голову!

На глазах изумленного Олега и не менее ошарашенных мужиков у верстака Адмирал и Рысь буквально испарились на глазах. Мужики остолбенело уставились на него, не понимая, как этот "козел" с "калашниковым" в руках мог орать на два голоса. Немая сцена перешла в невероятно бурную. Откуда-то снизу, из-под земли раздался такой мат, что у мужиков буквально полезли глаза из орбит. И от невероятных сочетаний, сплетенных в затейливую форму, не передающуюся осмыслению, и от отсутствия автора.

-Допились,-произнес один их них, осеняя себя крестом.

Только тут Олег увидел зияющую в центре гаража беззубую пасть открытого погреба. Через секунду оттуда показались сначала автомат, затем рука, затем тяжеленный шлем "Сфера", а потом и сам Адмирал.

-Я сказал, стоять, руки за голову,-после полета Адмирал приходил в себя и возвращался в роль, требующую стратегической инициативы на основе стремительной внезапности.

Мужики были неспособны к сопротивлению. Шок от случившегося был настолько силен, что один быстро-быстро икал, а двое других моментально протрезвели.

-Живой,-всунул в гараж физиономию Зеленый.

-Живее всех живых,-отрапортовал, как пионер, Рысь, потирая ушибленное в подвале колено.

Ничего подозрительного, на первый взгляд, в гараже не было, да и, судя по внешнему виду трех убогих фигур, быть не могло. Но это только на первый взгляд. Копнув хлам под верстаком с разложенной закуской и наполовину опорожненной бутылкой (ее родная сестра пустая валялась поодаль), Олег загрустил. В коробке из-под телевизора покоились около пятисот, отливающих матовым блеском самодельных стреляющих ручек. Это изобретение середины девяностых все чаще обнаруживалось в карманах незадачливых суперменов.

Насколько себя помнили опера, применение таких устройств ни разу не фиксировалось в сводках, однако страсть к наживе, с одной стороны, и желание иметь что-то стреляющее-с другой, привело к тому, что одни изготавливали, другие приобретали нехитрое устройство. Но несмотря на простоту и примитивность-что-то вроде "два кольца, два конца, посередине гвоздик",-эта штучка гарантировала одним и другим 218-ю статью УК РСФСР (незаконное хранение огнестрельного оружия). Экспертизы, неоднократно проводимые по подобным делам, констатировали, что данная трубочка с крючком является огнестрельным оружием, изготовленным под патрон калибра 5,6 мм. Несмотря на простоту и примитивность, из этой штучки можно уложить так, что мало не покажется.

Загородный круиз оказался непустым, но был сродни геморрою, которым и похвалиться нельзя, и показать стыдно. Как бы то ни было, пришибленный Адмирал был частично реабилитирован. А местная милиция, которой предстояло передать этих ханыг с неожиданной находкой, без труда сможет поставить галочку о раскрытом преступлении.

-Вот тебе чемодан без ручки,-пробурчал Олег,-нести неудобно и бросить жалко.

Поначалу оторопевшие мужики стали медленно приходить в себя. И как оказалось, были не так уж просты. Только сейчас Адмирал с Олегом поняли, что если бы не нештатная ситуация, повозиться с ними пришлось бы немало. Двое были крупны и обширны. Они напоминали персонажей из скетча про отца и сына, которые после бани подверглись нападению людей с веслами. И морды были тоже красные. У старшего маленькие ушки начинались почти из плеч. Чуть выше торчал остренький затылок. Под линялой ковбойкой угадывались мощные плечи, а короткие пальцы были украшены грубой татуировкой "Сеня". Второй, что помоложе, был сухощав, но имел крепкий костяк. Обычно про таких говорят-двужильный. Третий, икающий, был мелок, изможден, но хитрый взгляд пупырышков-глаз четко определял его иерархическое место. Отнюдь не последнее. Ему и принадлежал гараж.

Именно он и попытался начать спектакль, рассчитывая на поддержку своей бывалой, если судить по наколкам, массовки.

-Вы чего это... Ик... Врываетесь, блин... Народ пугаете, шмонаете тут,-начал хилый. В голосе стояла обида. Обида оттого, что выпитое было безнадежно загублено. Выброс адреналина в кровь моментально расщепил влитый в организм спирт, и ожидаемый кайф безнадежно улетучился. Такого эффекта квасящие кореша не ожидали и не испытывали никогда. Деньги были брошены на ветер. Но именно потому, что Сеня с долговязым протрезвели, они с полной отчетливостью осознали всю нерадостную перспективу для человека, в кармане которого лежит не паспорт, а справка об освобождении.

"И по тундре, по железной дороге",-зазвучали позывные радиостанции "Судьба".

Подтянувшиеся из оцепления парни искренне ржали по поводу нелепой сцены. А Зеленый путался под ногами и напевал: "Пришли без стука, вошли без звука..." Рысь, оправившийся от полета в преисподнюю, с удивлением ощупывал свое тело, изумленно констатируя его целостность и сохранность. Более сложной была ситуация у Адмирала, который здорово ударился коленом о какие-то банки.

Предварительный опрос ничего не прояснил.

Владелец гаража со странной, но удивительно характерной фамилией Стручок рассказал, что по просьбе своего приятеля он до сегодняшнего вечера сдавал гараж некоему кавказцу. Час назад этот кавказец, по имени Ваха, приехал к нему, отдал деньги за аренду, забрал машину и отбыл в неизвестном направлении. На вырученные средства Стручок купил пару пузырей, чтобы отметить возвращение Сени со строек народного хозяйства. Однако "пришли вы и испортили праздник сердца". Откуда ручки, Стручок пояснить не мог, но был убежден, что они тех самых злодеев, которые и навели товарищей "на приют унылого скитальца". Образность речи и бегающие глазки не убеждали, а, напротив, вызывали некоторое подозрение. Но все это было уже по части милиции. Дед же в нетерпении топтался, как конь перед скачками: в багажнике ждал своего уничтожения сытный и питательный ужин.

Милицию доставили на место события через час. Доставили, потому что ни один телефон в округе не имел трубок.

Старший лейтенант Иголкин, как представился розовощекий крепыш, увидев гору огнестрельных самоделок, искренне заликовал. Эти штуковины неоднократно изымались у местной шпаны, но такого количества он не видел никогда. Моментально созревшая версия о том, что ликвидирован целый арсенал, придала ему силы и уверенность. В голосе появился металл: "Чье?"

Это было сказано с такой интонацией, что следующей фразой должна быть: "К стенке!" В связи с отсутствием владельца арсенала пришлось взяться за владельца гаража.

Дальнейшее присутствие не имело для Олега никакого значения. Он был уверен в том, что студент-заочник ВЮЗИ старший лейтенант Иголкин сдал экзамен по уголовному праву. Олег сделал всей компании ручкой.

-Ну, пока, хлопцы.-День, а точнее ночь благополучно завершалась.-По коням!

На дальнейшем присутствии представителей контрразведки милиция не настаивала.

После вонючего гаража на улице дышалось невероятно легко.

Но в контору удалось вернуться нескоро.

РЯБЦЕВ

Оперативный дежурный был свеж как молодой огурец. Отодрав суточную щетину бритвой "Филипс", он хлопал себя по щекам ладонями, испытывая невероятное блаженство. Запах одеколона "Арамис" плыл по сумеречным коридорам, дразня обоняние уборщиц, приступивших к наведению марафета.

Все было хорошо! И полученная зарплата, после которой можно пару дней чувствовать себя человеком, и отсутствие происшествий: не нужно писать рапортов, и предстоящие три свободных дня.

Поставив последнюю закорючку своей подписи на рапорте "сдал-принял", дежурный Рябцев глубоко и удовлетворенно вздохнул и повернул ручку настройки армейского приемника.

На волнах молодежного канала трепал языком Александр Бунин. Поток сознания, реализованный в ладно скроенной, но абсолютно легкомысленной болтовне, плохо доходил до еще дремлющего сознания. Покачав головой, Рябцев воткнул кипятильник и, дожидаясь утреннего кофе, окинул взглядом свою келью. Хорошо!

Утреннее благодушие не испортила ночная болтовня в эфире Олега и его команды, которые вторые сутки мотаются по области. Не испортили его и новости из жизни Марии и Виктора, поведанные уборщицей тетей Настей. Утренняя перекличка местных сверчков, как между собой называли этих блюстительниц чистоты, была традиционной. Убирая помещения на разных этажах, они громко общались между собой к всеобщему неудовольствию дремлющих оперативных дежурных. Но как бы то ни было, этих старушек здесь любили. Каждая из них проработала в этих стенах всю свою долгую жизнь. Они могли многое рассказать о людях, трудившихся здесь. На их глазах в эти стены приходили молоденькие опера, росли, становились начальниками, некоторые уходили в небытие.

Эти труженицы с невероятным старанием выполняли свою работу. По утрам сотрудники видели не только чисто вымытый пол и протертые столы, но и политые цветы, свежую воду в графине и вымытые чашки.

Чем прикипели эти бабушки к конторе, не знал никто. Они в одиночку растили детей: мужья погибли на фронте. Выкручивались, пытаясь заработать лишнюю (да были ли в их жизни лишние?) копейку. Но неизменно в мороз и слякоть, в дождь и летнюю жару они приходили сюда ни свет ни заря.

Первый звонок, прозвучавший в семь пятнадцать, не испортил настроения Рябцеву. Он приглушил приемник и, откашлявшись, продемонстрировал свою бодрость и готовность принять любое важное сообщение:

-Дежурный по службе майор Рябцев слушает!

-Коля, срочно звони в Загорский горотдел, пусть немедленно вызывают бригаду с "Родона",-донеслось как из подземелья.-Записывай адрес...

Машинально занося в журнал информацию, Рябцев пытался сообразить, что такое "Родон" и какую бригаду надо вызывать. Переспросить он не решился, да и слышимость была на пределе. Он добросовестно дозвонился уже не до Загорского, а Сергиево-Посадского отдела и, четко передав задачу, рискнул поинтересоваться, что это за "Родон" такой.

-"Родон?"-Удивлению на том конце провода не было предела. Его не смогли исказить даже помехи на линии.-А у тебя яйца на месте?

-На месте,-машинально ответил Рябцев.

-Вот отвалятся, тогда узнаешь, что такое "Родон",-засмеялся дежурный горотдела.-Служба это антирадиационная, вот что такое "Родон".

Неуместная, можно сказать наглая, шутка "младшего брата" затуманила небосклон благодушия. Но реагировать Рябцев не решился. В отделах области часто дежурят пенсионеры госбезопасности, а потому жаловаться бесполезно-на смех поднимут.

Открыв журнал, он зафиксировал свое действие, прибавил громкости в динамике и улетел вместе с Валерием Леонтьевым в Голливуд.

К девяти коридор наполнился голосами. Прибывший сменщик быстро вошел в курс дела, на автопилоте проверил связь, зарядку аккумуляторов, сверил наличие оружия, спецсредств, транспорта. Расписавшись в журнале, он с легким сердцем отпустил Рябцева.

-Валяй, Коля! До побачения!

Собрав манатки, Рябцев все-таки решил ревизовать утренний конфуз на своем сменщике.

-Кстати, ты не знаешь, что такое "Родон"?-прищурившись, припер он его к стене.

-Фирма такая... Под Загорском находится,-не понял тот, что вопрос на засыпку.-А что?

-Фирма,-передразнил Рябцев.-Яйца отвалятся-узнаешь, что за фирма!-И гордо вынес свое тело под изумленным взглядом сменщика.

Группа специалистов "Родона" прибыла на редкость оперативно. Четыре часа, по мнению Олега, который уже сталкивался с этой командой, были рекордом. Ведь необходимо было собраться, приготовить транспорт, аппаратуру и прочие причиндалы, назначение которых непосвященным было неведомо. И естественно, самым сложным оказалось найти этот злополучный пустырь с не менее злополучными гаражами. Дед дважды выезжал на трассу встречать, пока неприметный грузовик прибыл на место и с трудом втиснулся в узенький проезд между гаражами. Старший бригады оказался знаком Адмиралу: однажды они работали вместе, вывозя из офиса радиоактивные изотопы, вмонтированные злоумышленниками в кресла президента фирмы и его зама. Эпоха ядерного терроризма взяла старт.

Облачившись в космические костюмы, специалисты приступили к проверке. На первое прикосновение к тумблеру счетчик среагировал пронзительным визгом, а стрелка шкалы уткнулась в крайний ограничитель. Дважды переключив ручку значений, специалисты успокоили стрелку в середине. Показанное значение радиоактивного излучения в сотни раз превышало допустимые нормы. Причиной столь странного явления были четыре тяжеленных контейнера, обнаруженные в погребе, куда влетел сизым соколом Адмирал. Именно об один из них он и шарахнулся, о чем напоминала посиневшая и опухшая нога.

К счастью Иголкина, резво приступившего к повторному осмотру, на момент обнаружения непонятных штуковин с вполне понятным обозначением (три желтых сектора, расходящихся лучами), Олег еще не отъехал. "Старшие братья" моментально сообразили, что дело пахнет не керосином, а кое-чем покруче.

Олег принял штурвал на себя, предоставив милиции организовать оцепление неожиданно опасной зоны. Вызвав "Родон" и удалив людей из зоны излучения, он соображал, что необходимо было бы сделать по горячим следам. В том, что алкаши ни сном ни духом-сомнений не было. Неизвестный Ваха-вот то звено, которое надо потянуть. Учитывая его контакты со смуглыми братьями, было ясно, что тянуть это звено будет непросто, если вообще возможно.

-Что будем делать?-обратился к Олегу старший специалист.

-Сейчас составим протокол,-медленно формулировал Олег.-А затем делайте все по своей линии.

Он пригласил в гараж собутыльников, чтобы еще раз уточнить диспозицию. Последствия ночи легли тяжелым отпечатком на их лицах, делавшим их похожими на детей подземелья. Они были покорны, как мулы, и воспринимали происходящее, как дурной сон.

-Сколько времени вы находились здесь?-уточнил родоновец.

-Часа два-три.-Глазки Стручка уже не бегали по сторонам, а замерли, превратившись из маленьких пупырышков в набухшие фурункулы. Все случившееся уходило на второй план, когда он только задумывался о предстоящей встрече с женой-женщиной властной и необузданной. Уйдя на десять минут и не вернувшись к утру, он начинал завидовать жертвам инквизиции.

-Ну, это еще не смертельно,-обернувшись к офицерам, родоновец добавил,-но врачам я бы их показал.

Попасть в больницу для Стручка было оптимальным, но это не входило в планы Сени со товарищи.

-А сейчас нас, это... дезактивировать нельзя?-робко протянул Сеня,-ведь мы ничего...

-Дезактивируем по полной программе,-с момента прибытия родоновцев Иголкин чувствовал себя неуютно. Человек брезгливый и мнительный, он покрылся гусиной кожей, что свидетельствовало о высшем нервном напряжении. Ему казалось, что коварная радиация входит в его молодое тело, разъедая внутренности: печень, почки, легкие. Особенно неприятные ощущения он испытывал значительно ниже. В голову лезли глупые мысли о том, что он не успел жениться и обзавестись детьми. Которых, не ровен час, у него...

Сунув руку в карман, он с ужасом обнаружил две металлические трубочки, которые он прихватил из кучи ручек до составления официального протокола. Сейчас же эта радиоактивная зараза требовала срочного изъятия. Он захватил их платком и брезгливо бросил на верстак.

Увидев скукожившихся мужиков, Олег кивнул родоновцу, тот распаковал прибор и, установив значения шкалы, провел вдоль тела Стручка. Прибор жалобно запищал. Этот писк зазвучал в ушах известным произведением бессмертного Шопена, создавшего для смертных их последнюю мелодию.

-Ку-ку, Гриня,-присвистнул Зеленый. Его любопытная физиономия периодически появлялась в створе ворот.

Проверка дала отклонения от нормы в разных местах гаража, но особенно фонил погреб с запасами картошки, квашеной капусты и мочеными яблоками. Все это подлежало уничтожению.

Для специалистов "Родона" подобные выезды были привычными и будничными. И хотя офицеры госбезопасности привлекали их нечасто, выездов от этого меньше не становилось. Установленные в разных районах датчики радиационного котроля периодически издавали сигнал тревоги, и тогда скорая радиационная помощь спешила на зов.

Цивилизация, которая должна была дать человечеству мир и спокойствие, увы, имела и теневые стороны. Отходы этой цивилизации начинали всерьез беспокоить общество. Отработанные радиоактивные материалы, отходы химического производства, бытовой мусор требовали своей утилизации. А любая утилизация была связана с дополнительными расходами как для государства, так и для отдельных фирм. Денег катастрофически не хватало, а потому то там, то здесь появлялись загадочные "закладки" неизвестного происхождения.

Как рассказывали специалисты, до 1963 года существовала система, которая позволяла производить захоронение излучающих отходов в любом месте при условии, что фон на поверхности не будет превышать норму. Сколько было закопано такого рода радиоактивного хлама-одному Богу известно. По той же самой инструкции срок хранения документации, связанной с уничтожением отходов, составлял три года. Кто писал такую инструкцию, сегодня остается загадкой. Но судя по всему, человек с высшим образованием без среднего. Ведь даже в объеме школьной программы можно узнать, что период полураспада некоторых нуклидов составляет сотни лет.

Созданный под Загорском могильник, безусловно, не мог вобрать в себя всю радиоактивную грязь, а потому его емкости были приспособлены только для определенных объемов и видов радиационных материалов. В основном в нем хранились утилизованные изотопы.

Активное использование в науке и технике ядерных материалов, широкое применение в различных отраслях изотопов, не говоря уж о создании атомных электростанций, стало все больше вызывать тревогу за последствия. На волне реальной борьбы за экологию стали возникать различного рода фонды и организации. Несмотря на стремление к сотрудничеству с ними, в высоких инстанциях все чаще приходили к убеждению, что движущим мотивом подобных неформалов является не решение весьма непростой задачи, а форма самовыражения.

Головам же государственных мужей было от чего болеть: сотни ядерных боеголовок, снятых с вооружения, списанные атомные подводные лодки, выходившие все положенные сроки, требовали внимания и опеки. Вопрос заключался не в физической охране, а в том, как их утилизировать, переработать, снизить угрозу, пусть даже потенциальную, исходящую от них.

Научно-техническая элита стала заложницей собственных достижений. Лишенные нормального финансирования, охаянные прессой и "зелеными", атомщики били в набат, понимая, что нельзя уходить с завоеванных рубежей, отказываться от сферы, выдвинувшей нашу страну в передовые державы мира. Они добивались не только финансирования фундаментальных исследований, но и средств для разработки новых технологий утилизации отходов ядерной промышленности, строительства новых могильников, отвечающих всем требованиям безопасности.

В воздухе нависло ощущение катастрофы. Специалисты "Родона" видели подобную угрозу и на более низком уровне. Радиационная разведка с воздуха то там, то здесь обнаруживала очаги радиоактивного заражения в благополучных местах-местах, далеких и от ядерных электростанций и от атомного флота.

Несмотря на то что дозы излучения в обнаруженных очагах были невысоки, попадание радионуклидов в почву, а затем в воду создавало безрадостную перспективу.

Особую тревогу стали вызывать факты хищения радиоактивных материалов, все более превращавшиеся в какую-то совершенно дикую моду. Для специалистов была ясна бесперспективность подобного бизнеса. Но стимулируемые сообщениями прессы, то один, то другой ненормальный, реализуя основной принцип социализма: "Тащи с завода каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость", прихватив парочку килограммов урана-235, начинал искать черный рынок. Рынок, на котором якобы Ким Ир Сен или Саддам Хусейн осыплют золотом за каждый грамм урана.

Увы, для многих пиратов единственной компенсацией за подвиг была собственная импотенция да болезни близких.

Черный рынок радиоактивных материалов манил, но был недосягаем, как мираж в пустыне.

Внешний вид обнаруженных контейнеров специалистам ни о чем не говорил. Уровень же радиации свидетельствовал об очень мощном источнике, исследовать который целесообразно в лабораторных условиях.

В Управление группа возвращалась в состоянии тихой прострации. Сутки вместили столько событий, что рапорт, который предстояло написать, мог занять много страниц. Озадаченный этим обстоятельством, Олег пытался сформулировать хотя бы общую канву. Но сон приводил мысли в аморфное состояние, и Олег, повинуясь классической логике "начальству виднее", прислонился к окну и погрузился в тяжелое забытье без сновидений.

ПУШКАРНЫЙ

Замначальника Управления контрразведывательного обеспечения стратегических объектов Пушкарный находился в мрачном расположении духа. Из лаборатории закрытого НИИ ему принесли заключение специалистов, частично проливавшее свет на находку в Мытищах. Отбросив частности, он выхватил главное-радиоактивный материал, обнаруженный в подвале гаража, мог принести много неприятностей, попав в нечистые руки. Сунув заключение в кучу разных бумаг, сваленных на краю стола, Пушкарный нажал кнопку селектора.

-Слушаю вас, Александр Пантелеймонович,-ответил воркующий голос секретарши.

-Наташенька, соедините меня с Соколовым из областного управления (в Центральном аппарате с незапамятных времен было принято столичное управление называть областным).

Бросив взгляд на календарь, Пушкарный увидел комбинацию из пяти цифр-телефон Соколова.

-Хотя не надо, я сам.

Это была редкая удача. Обычно телефоны искались по всем записным книжкам и ежедневникам.

Телефон на том конце не отвечал. По другому номеру Соколова тоже не было. По звукам, доносившимся в трубку, чувствовалось, что там что-то затевается. Пока она лежала на столе-Соколова пытались найти, полковник слышал, что идет подготовка к мероприятию, суматошная и веселая, какой она бывает всегда. Несколько лет работая в Центральном аппарате, он вспоминал о работе "на земле", как о самом счастливом времени в своей жизни.

Окончив физико-технический институт, Пушкарный долгое время работал в чуть ли не самой закрытой лаборатории страны, связанной с разработкой новых видов ядерного оружия. Царившая там атмосфера располагала к свободному и непредвзятому общению, которое определяло стремление к достижению общей цели. Разработки должны были быть реализованы в жесточайшие сроки, определенные сверху. Оправдания не принимались, а потому приходилось корпеть над материалами и днем, а если требовалосьи ночью, прерываясь только на то, чтобы выпить стакан бульона.

Там и присмотрели его кадровики, уловив в характере человека с военной фамилией Пушкарный необходимые для чекиста качества-надежность, подвижничество, равнодушие к материальным благам и карьере. Однако наряду с этим он обладал высочайшей степенью куража, который наиболее ярко проявился при проверке на тест у психолога. Все длинное заключение, которое врач представил в кадровый аппарат, можно было свести к известной формуле: "если я чего решил, то выпью обязательно". Радость приобретения ценного кадра была омрачена тем, что система, пребывающая в весьма комфортных условиях размеренной социалистической жизни, получила в свои ряды горлана-главаря. Для Пушкарного авторитеты не существовали, единственным авторитетом для него был факт как определяющий критерий истины. Несмотря на наличие на своих плечах всего двух малю-ю-юсеньких звездочек, он резал правду-матку в глаза бронзовеющим от должностей и званий вождям. Первые его шаги в конторе были сопряжены с ярким проявлением одного из принципов диалектического материализма-единством и борьбой противоположностей.

Три года предпринимались безуспешные попытки укротить "этого облученного". Использовались все наличные средства: от дисциплинарных взысказаний до вызова в органы внесудебной расправы-партком. Каждый раз Пушкарный уходил оттуда в здравом уме и трезвой памяти, с весьма неплохим настроением-идиотские претензии, основанные на межличностных отношениях, его не задевали. По работе же к нему придраться было сложно, потому что в своем стойле, как называл он отведенную ему нишу, никто не мог с ним состязаться по глубине знания проблемы и владения оперативной обстановкой. Основной девиз, который он нес как знамя,-оперативная обстановка такова, как ее доложишь. Но если другие этот девиз связывали с некомпетентностью тех, кому она докладывается, а следовательно, допускалась возможность блефа, то Пушкарный исповедовал уравновешивающий принцип: атомщик, как и сапер, ошибается только раз.

Обстановка была такой, как ее докладывал Пушкарный. Но в тот период руководству очень часто хотелось иметь более спокойную оперативную обстановку, которая была залогом благоприятного роста. Для них.

Человек независимый и необычайно уравновешенный, Пушкарный был глубоко убежден, что каждый является кузнецом собственной судьбы, а потому он верил только в свои силы и возможности. Это же он ценил в других.

Он тяжело переживал только одно-ситуацию вокруг академика Сахарова, которого знал по его работам, несколько раз встречался с ним в Академии наук. Все, что происходило с ним и вокруг него, Пушкарный рассматривал как какое-то помешательство двух сторон. Он не понимал, как человек с нераскрытыми до конца возможностями (а Пушкарный именно так полагал) может в ущерб науке уйти в политику. Не мог он понять и власть, которая, обладая таким научным генофондом, не научилась им распоряжаться и с ним работать.

Своих взглядов Пушкарный особенно не скрывал, хоть и не трепал языком в коридорах. Но народная молва довела до всеслышащего уха партийного комитета, что "товарищ чего-то не понимает", и через непродолжительное время Пушкарный последовал за своим кумиром. В те же края, но в еще более закрытый город Арзамас-16. Бывший город Саров, бывший город Кремлев.

Свой перевод туда он как наказание не воспринимал. В конторе умели упаковать "дерьмо в красивую бумажку". Напротив, переезд в город своей мечты, где работали великие ученые, где его приятели по институту выросли до профессоров и академиков, молодой офицер воспринял достойно.

На перроне старенького городка в Нижегородской области, вся история которого в прошлом была связана с именем Серафима Саровского, его встречала бородатая братва. С этими импозантными мужиками Пушкарный жил в одной комнате и, еле сводя концы с концами, съел если не саму собаку, то уж вагон собачьих консервов-точно.

Работать долго там не пришлось. Чернобыльская трагедия стала поворотным пунктом в его судьбе. Туда вместе с группой офицеров и ученых он вылетел в первые же часы. Все, что там произошло, он воспринимал как личную трагедию. Дело в том, что, еще служа в Шестом управлении КГБ СССР, он знал, сколько бумаги было исписано чекистами Украины, предупреждавшими о возможном исходе этой станции. Пушкарный читал эти тревожные сигналы, которые систематически докладывались на самый верх. Сигналы о недопустимости использования действующей атомной станции для лабораторных исследований. Каждый раз звучала высокая оценка предоставленной информации и... все оставалось по-прежнему. А на станции продолжались эксперименты. И каждый раз отключалась автоматическая защита, и каждый сбой мог привести к непредсказуемым последствиям.

Атомное лобби имело многочисленных покровителей в ЦК, а потому поступавшая туда информация с Лубянки моментально становилась известной тем, на кого она писалась. Степень же воздействия на "третейского судью" со Старой площади была несопоставимой. После краткого, но научно убедительного комментария, как правило, завершавшегося припиской о некомпетентности "товарищей", документ ложился в дело.

В среде научной интеллигенции подобные документы воспринимались крайне болезненно и критически. "Лезут во все щели... Искусствоведы в штатском... А по улице пройти нельзя. С хулиганьем бы лучше боролись".

Однажды, встретив уважаемого заочного оппонента в Доме ученых, Пушкарный по старой привычке сказал ему все, что он по этому поводу думает. Но то, что простилось бы ему в период работы в лаборатории, не могло быть прощено в его нынешнем положении. Пройдя по всем коврам начальников, и больших и малых, он на некоторое время выпал из резерва на выдвижение.

Чернобыль стал страшным ударом для этого академика. Увидев его сгорбленную фигуру в Припяти, Пушкарный не чувствовал себя отомщенным. Он не мог простить себе того, что не нашел средств для привлечения к этой проблеме общественного внимания. Эти же чувства владели его товарищами, от рядового до высоких руководителей, в час беды сравнявшихся в чинах и рангах. Презирая, как и другие чекисты, Калугина, Пушкарный позже ловил себя на мысли, что необходимо было использовать такое же отравленное оружие-обращение к обществу через печать. Хотя было ясно, что ни в 85-м, ни в 86-м году ему бы это не удалось.

В Припяти, глядя под треск дозиметра из окна вертолета на разрушенный четвертый блок, он до боли ощущал свою вину за случившееся. Пробыв с товарищами там около двух месяцев, рискуя и не замечая этого, он гнал стронций из организма с особым цинизмом старым казацким способом. Судя по всему, способ оказался верным.

Пребывание в зоне заражения не повлияло, во всяком случае так казалось, на его могучий организм. Удостоверение ликвидатора, дающее права на льготы, он забросил в дальний угол сейфа и никому не показывал.

Стремительный служебный рост после чернобыльской трагедии, абсолютно с ней не связанный, забросил Пушкарного на высоты немалые, если учитывать внутреннюю табель о рангах.

Парней из этой службы в конторе называют ангелами-хранители. А если это определение родилось в конторе, то скорее всего так и есть на самом деле. Тем более, что деятельность оперов из бывшей "шестерки"-Шестого управления КГБ-впрямую сказывается на жизни каждого человека.

Электроэнергия-а это свет, тепло-они. Вода-они. Газ, бензин, топливо-опять они! И называется эта служба довольно смачно-контрразведывательное обеспечение стратегических объектов.

Безусловно, задачи, которые она решает, значительно шире, и отнюдь не на бытовом уровне. Но так или иначе по бытовым проблемам можно косвенно судить и о ее результатах.

Людей, работающих в этой службе, всегда отличала не только чекистская мудрость, основанная на житейском опыте, математически точном расчете и развитой интуиции, но и знание многих иных премудростей, недоступных простому юристу. Даже потомственному... Практически все помимо специального чекистского образования традиционно имели базовое техническое.

Ведь невозможно обеспечивать защиту ТОГО, механизм функционирования ЧЕГО представляешь в объеме информации десятилетки. Невозможно защищать наш атомный комплекс, не зная, чем отличается уран-235 от урана-238.

Джентльменским набором общеизвестных истин обойтись здесь было нельзя, а потому формирование службы велось за счет выпускников наиболее элитных вузов.

Многие из них, прежде чем прийти в ведомство, отработали не один год на промышленных объектах, в научно-исследовательских институтах и КБ, а защищенные ими диссертации были серьезным вкладом не только в теоретическую, но и прикладную науку. Именно за такими людьми шла настоящая охота. Опытные кадровики конторы, словно стервятники, выглядывающие дичь, примерялись, прицеливались и...

Уход талантливых и, как правило, молодых специалистов болезненно воспринимался в гражданских организациях, в отдельных случаях рассматривался как невосполнимая потеря не только для конкретного учреждения, но и для отрасли. Но, как говорится, "против лома нет приема", и борьба "за человека" всегда решалась в пользу всесильного ведомства. Во времена КГБ удалось сформировать мощный ударный кулак, собрав под крышу на Лубянке лучшее, что было в нашем генофонде. А потому аббревиатура Комитета государственной безопасности-КГБ-в народе получила не менее емкое определение "Контора глубинного бурения". Бурить здесь умели глубоко.

Любая серьезная авария, катастрофа, стихийное бедствие,-и люди из этой службы, словно "скорая помощь", вылетают к месту события. Сколько раз именно они помогали установить истинную причину разыгравшейся драмы, истинных виновников. Сколько раз благодаря их усилиям и настойчивости удавалось такие драмы предотвратить. Но нерастворимым осадком оставались в душах людей трагедии, ставшие возможными, когда не хватило "еще немного, еще чуть-чуть" в отстаивании собственного мнения, собственной позиции. Сколько раз, вскрывая и обнародуя причинно-следственные связи, они оказывались крайними в межведомственной борьбе министерств и ведомств. Но как бы то ни было, потеря нервных клеток с лихвой окупалась сохраненными жизнями людей и сбереженными средствами, реализованными по назначению, а не пущенными по ветру.

"Сеятелей" же, умеющих бредовым вирусом заразить сознание людей, даже с процекованным менталитетом, в обществе было более чем достаточно. Чего стоила история с попыткой повернуть северные реки на юг... Большой интерес для чекистов представляло "место", откуда растут ноги у этой истории. Оперативные данные давали серьезную пищу для размышлений: слишком много идей "космического размаха"-от звездных войн до строительства трансатлантических туннелей-подбрасывалось в середине восьмидесятых из-за рубежа. Несмотря на внешнюю их привлекательность, профессионалам из КГБ было очевидно стремление кое-кого взбодрить этим бредом "социалистическую экономику", еле тащившую свои глиняные ноги. Увы, несмотря на убедительную аргументацию людей, реально понимающих и убеждающих, что в сырую землю зарываются кровные народные денежки, бульдозеры вспороли не один погонный километр грунта.

Новые условия требовали принятия новых правил игры, и Управление контрразведывательного обеспечения стратегических объектов вступало в новую эру.

Найти Соколова в разгар рабочего дня бывало довольно сложно. Он мотался по городу, выбивал в прокуратуре санкции на проведение мероприятий, лично готовил и проводил операции. Начальство, привыкшее к тому, что оно может в любой момент, нажав кнопку, вызвать любого на связь, бывало недовольно. Но изменить что-нибудь было невозможно. Единственное, что можно было бы сделать без особых претензий с его стороны,-дать Соколову машину со связью. Да сунуть рацию в карман его куртки.

Сам же Олег относился к данному явлению с плохо скрываемым одобрением. Без связи ему просто нельзя было дышать. Получив в машину радиотелефон, он летал от счастья. День был уплотнен до предела. Теперь, не теряя времени, можно было связаться прямо на ходу, что позволяло четко распорядиться имеющимися средствами, четко организовать работу отдела.

Вот и сейчас, отъезжая от прокуратуры, он уже вызывал по телефону дежурного.

-Кто звонил?-без предисловий ворвался он в эфир.

-Звонил Пушкарный, просил с ним связаться, как появитесь,-пробулькал в трубку дежурный. Сквозь помехи голос узнать было нельзя.

-Понял,-дал отбой Олег. Под рукой номера телефона своего закадычного приятеля и, можно сказать, "собутыльника" (они оба постоянно "лезли в бутылку" на совещаниях) не было, и пришлось отложить связь до Лубянки.

Разговор в прокуратуре оставил неприятный осадок. Происшедшее на Ярославском шоссе дало странные метастазы. У надзирающего за деятельностью органов безопасности прокурора на столе лежало грамотно составленное заявление о бесчинствах группы полковника Соколова на Ярославском шоссе. Было странно, что информация об имевшем месте конфликте была внятно и юридически точно изложена, если, конечно, смотреть глазами не участника, а "пострадавшего". История с исчезновением оружия и его загадочным возвращением владельцу почему-то умалчивалась.

Старый прокурор, видевший-перевидевший на своем веку многое, не нудил и нотаций не читал. Соколова он знал давно и потому ко многим его операциям относился если не с особым почтением, то уж, во всяком случае, с пониманием. Зная обо всем изначально, он не стал отчитывать и стращать. Было ясно, что выстраивается какая-то глубоко эшелонированная защита, и это заявление необходимо для легализации очередных демаршей со стороны "стурков".

-Как ты думаешь, Петр Петрович, а за сколько они смогут организовать кампанию в печати?-оторвавшись от бумаг, спросил Олег прокурора.

-За сколько?-Тот выдернул кипятильник из розетки.-Да думаю, что нынче много не потребуется. Ты ведь себе памятник на Ярославке оставил. Если борзописцы получат аналогичное заявление, то считай, что можешь продавать свой скелет в анатомичку...

-Скелет-то при чем?-Олег удивленно поднял глаза

-Твои кости будут перемыты до стерильной чистоты. Чай будешь?

-Шуточки у тебя,-насупился Олег.

-Это ты про чай? Судя по всему, когда прошел первый шок, шакалы перешли в наступление.-Честно говоря, Олег не предполагал такого поворота.

-Короче,-Петр Петрович отхлебнул горячего чая.-Ты рапорты о случившемся писал?

-Я писал не рапорт, а поэму...

-"Преступление и наказание"?

-"Ревизор". Помните: "пренеприятное известие-к нам едет ревизор"?..

-Это написал Гоголь!-нравоучительно поднял палец прокурор.-Гоголь написал, а памятник на Ярославке себе ты поставил.

-Ну, это как водится!-развел руками Олег.-У нас всегда так. Пишет один, а памятник ставят другому.

-Так вот, свою поэму в копии направь мне. Если есть приложение, то его тоже.

-Приложение это радиоактивное.

-Ну, это вы храните в своих закромах.-Петр Петрович улыбнулся.-Кстати, это твои бойцы приволокли в лабораторию пять кило урана в спортивной сумке? Там техники чуть с ума не посходили.

-Чего?-удивленно протянул Соколов.-Мы уран не изымали.

-Может, и не вы изымали. Я вчера в столовой встретился с начальником лаборатории по исследованию радиоактивных материалов, так он мне что поведал. Сидит у себя в кабинете, вдруг вваливаются двое-и на стол сумку. Вот, говорят, постановление о проведении экспертизы. Тут, говорят, пять кило урана. Двести тридцать пятого. Бедный начальник чуть речи не лишился. Вы, говорит, что, с ума спятили... Короче, выгнал их из кабинета-"тащут всякую дрянь". Хорошо, что уран оказался необогащенным. Так, отвальная порода.

-И много тащут?-заинтересовался Олег.

-Да с ума посходили. Воруют, что плохо лежит, и ищут, кому продать. Тут недавно в области дело расследовали по хищению кобальта со склада. Мы этот кобальт по мировым ценам в Африке покупаем. Так со склада поперли 27 тонн. И ты представляешь, что выяснилось? Идет мужичок с работы, но ведь как с работы трезвым домой прийти? А денег нема. Он берет кусок кобальта в карман и...

-И?

-Чешет прямо в общежитие к вьетнамским рабочим. Кусок кобальта-бутылка водки.

-И сколько же водки надо?-искренне изумился Олег.

-У нас страна малопьющая. Мало не пьет,-улыбнулся прокурор.-Но это, конечно, не основной канал хищения...

-Так что с поэмой?-вернулся к своим баранам Олег.

-Поэму мне! Будем двигать ее на государственную премию.

К вечеру можно было расслабиться. Пушкарный закрыл последнюю папку с бумагами и сладко потянулся. Это время, когда в конторе оставались только дежурные, ему нравилось особо. Только в такие минуты сознание, получившее разгон в течение дня, начинало работать с наибольшей продуктивностью. Существует мнение, что утро вечера мудренее, но Пушкарный, привыкший все проверять на себе, пришел к выводу, что оно мудренее только для "жаворонков", к каковым он себя не относил. Он был ярко выраженной "совой", или, точнее, "филином", сходством с которым был обязан огромным очкам, без которых уже не мог читать.

Ночное время давало возможность сосредоточиться, собраться с мыслями, сформулировать позиции. Его документы отличались какой-то особой математической точностью, ставившей в тупик людей гуманитарного склада. Вроде все правильно, но как-то не так изложено. Не по-нашему. Однако попытки править документы Пушкарного терпели фиаско. Их, конечно, можно было бы переписать своим языком, но тогда пришлось бы употребить слишком много слов. Более того, иногда попытки по-своему сформулировать ранее подготовленные тезисы или записку приводили к обратному результату. Получалось все с точностью до наоборот. Призывы же излагать мысли "оперативным языком" встречали у него яростный отпор. Услышав однажды фразу "существует русский литературный язык и язык художественной литературы", Пушкарный взял ее на вооружение и нередко приводил в ответ на обвинения. При этом со свойственной ему прямотой резал: "Не бывает языка лифтеров, монтеров и шахтеров. То, что вы называете оперативным языком, является жаргоном, на котором приличные люди не изъясняются".

Справедливости ради уместно заметить, что речь шла не об употреблении каких-то особых слов или терминов, а о сложившемся годами стилистическом построении предложения. Как правило, в классическом варианте оно получалось тяжеловесным и сложносочиненным. Пушкарный был врагом синтаксиса и с детства объявил войну знакам препинания. Единственными его союзниками были точка и тире. Запятые он признавал только как знак, отделяющий число от его десятых долей.

Он открыл свою тетрадь, в которую записывал стилистические перлы, и переписал с календаря.

"Третий из них с рыжей бородой, по данным адресного бюро, является художником". Перл достойный! Как можно было определить профессию через адресное бюро, если не известны ни имя, ни фамилия?

Пушкарный бросил взгляд на порядковый номер страницы-67. "Обидно, но такое и издать нельзя! А жаль..."

Эта тетрадь была заведена в годы, когда он был младшим опером. С тех пор потрепанная, замусоленная, она кочевала с ним из кабинета в кабинет, из города в город. Начать собирать такую коллекцию его побудил случай. Однажды, подняв из архива дело, он обнаружил весьма любопытную особенность. На всех документах, проходивших через большого начальника, стояла одна и та же резолюция: "Прошу переговорить!". И неразборчивая подпись.

Ничего более внятного этот, видимо отягощенный грузом других забот, руководитель не написал. Но самым примечательным явилось то, что на последнем документе с аналогичной резолюцией была сделана приписка: "Да тебя, дурака, разве переговоришь!" Озверевший опер перед сдачей дела в архив навсегда запечатлел для потомков краткую характеристику своего великого "вождя".

Телефон бесцеремонно оторвал Пушкарного от любимого занятия. К этому изобретению человечества он относился с ненавистью. По его мнению, телефон-это злой гений, сокративший наше личное общение. Навсегда утратился такой жанр, как эпистолярный. Люди не пишут писем, не встречаются за чашкой чая, ограничиваясь только "перезвоном". Но это было только объяснением его нелюбви к аппарату. Он никогда не мог дозвониться домой-жена и две дочери навсегда парализовали линию связи. Дома же от телефона он ничего хорошего не ждал. По хорошему поводу ему не звонили. Если звонили с работы, то кроме головной боли от звонка ждать было нечего. Еще большее раздражение его охватывало, когда звонили во время обеда или ужина. Как правило, это был один человек-теща, которая жила в Москве, но по своему распорядку, не совпадающему с семейным. Ее рассказы про стул и свое самочувствие продолжались часами.

Однако этот звонок он простил. На проводе был Соколов.

-Здорово, старый!-Голос на том конце был не первой свежести.-Ты живой?

-Как говорит твой великий Адмирал, живее всех живых. Что у тебя?

-Пока ничего хорошего. Сегодня был в прокуратуре. Объяснялся.

-Аргументации хватило?

-Да там нормальные мужики, все понимают. Единственное, что меня настораживает,-уж больно грамотно составлена депеша.

-Деньги есть, можно и грамотного нанять...

-Это-то так. Но надоело отписываться из-за каждой твари. Не работаем, а больше объясняемся. Депутаты забодали. Чуть кто пожалуется-запрос. Ты тут своими... Слушай, у тебя как?

-Как всегда, в сейфе!-без околичностей определился Пушкарный.-Заскочи в сороковой гастроном и дуй ко мне.

Разговаривать на эту тему по телефону было не принято. Плакат "Болтун находка для шпиона" висел во многих кабинетах Лубянки, но отнюдь не как предупреждение. В этих стенах любили раритеты, а потому нередко можно было увидеть полное собрание сочинений бывших членов Политбюро, работы которых вряд ли кто помнит, но хранят корешки как память о времени.

Что же касается телефонных разговоров, то опера за них не беспокоились, зная, каким сложным является путь, связанный с постановкой телефона на "контроль".

Если бы хоть один свихнувшийся на теме тотального прослушивания попытался пройти этот путь, легенда была бы разрушена до основания. Оглашенные на одной из пресс-конференций в Министерстве безопасности сведения по фактической стороне этого дела шокировали. И было от чего, ведь в демократичной Швейцарии существуют технические возможности для прослушивания четырех тысяч телефонных линий. В СССР же, несмотря на ее несопоставимую со Швейцарией территорию и количество населения, таких линий было в два раза меньше. Кивнув дежурному, Олег стремительно ворвался в кабинет Пушкарного.

-Здесь карают государственных преступников? Здорово!

На угловом столике было что-то предусмотрительно накрыто белой салфеткой. Элегантные формы народного напитка угадывались и под этой маскировкой.

-Здорово! Тебя за смертью посылать...-Пушкарный извелся в нетерпении, наблюдая, как Олег выгружает бутерброды.

-Ты когда последний раз был в сороковом? Его уже два месяца ремонтируют. Продали капиталистам... Пришлось в ваш буфет идти. Нача-а-льничек! Ничего не знаешь.

-Ну, со свиданьицем!-звякнул стаканом Пушкарный.

Они не спешили приступать к делу. Слишком тяжелым был день для обоих, но, как бы то ни было, все проблемы, которые накопились, надо было обсудить.

-Итак, что мы имеем на сегодняшний день?-отвалившись на спинку кресла, начал Олег.-Лично я-ничего. Проверили ряд клиентов-пустышка. Владелец гаража отпадает. Мы его и так и этак, но... Несмотря на свою хитрость, явно не имеет к контейнерам отношения. Да и, судя по нашим данным, вряд ли взялся бы. Вот ручки стреляющие сделать-тут мастер.

-Где сейчас мастер?

-Да где и положено-в "трюме".

-Это что такое?

-СИЗО. Как накрыли его в гараже, так и сидит бедолага. Хорошо, что хоть его собутыльников отпустили. Представляешь, только домой вернулись из зоны-и на тебе!

-От киосков в шоколаде не пытались плясать?-такую версию предлагать Олегу мог только младший опер.

-Вот именно, в шоколаде...-Олег не обратил внимания на откровенный примитивизм.-Через сутки после нашего наезда ночью туда прибыла какая-то бригада и разметала все киоски по мостовой. Без шума и пыли. Я такого разгрома никогда раньше не видел. Погром, как в Бердичеве в революцию. Когда я туда приехал найти кое-кого-там ни киосков, ни владельцев. Более того, нет их и на квартирах. Мы ведь несколько мест их обитания установили.

-Да ты чего?-поперхнулся Пушкарный.-Как разнесли?

-Как, как... По камушку, по кирпичику разнесли весь кирпичный завод. Ты песню такую помнишь? Чи ни?

-Ну и нравы у вас в столице, господа! И он еще удивляется, что его в прокуратуру вызывают.

-Да иди ты...-отмахнулся Олег.

-Ты смотри, что происходит! Ведь не случайно до вас разборок не было. Судя по всему, братва присматривалась к национальному образованию на суверенной части суши. А когда увидела ваш марш-парад, когда поняла, что все значительно проще и...-на ходу формулировал мысль Пушкарный.-А это уже прецедент. Ведь самое главное, что теперь можно свалить на ЧК. Судя по заявлению, это и было сделано.

-Телега написана раньше...

-Какая разница, когда написана телега.

-Как бы то ни было, одной криминальной точкой меньше,-пытался перевести на другую тему Олег.

-Меньше-то меньше... Но рассуждения Ваши опасны по существу и провокационны по сути,-плеснул в стакан Пушкарный.-За избавление от метастазов хирургическим путем!-поднял тост.

Грубо порезанная колбаса ничего не потеряла от своего внешнего вида. Она была вкусна и питательна, особенно когда до нее во рту за день не было маковой росинки.

-Опасно Вы рассуждаете, товарищ Соколов,-бурчал, насыщаясь, Пушкарный,-так мы с Вами и до самосудов дойдем.

Он почти дословно воспроизводил монолог из спектакля коммунистического периода, поставленного парткомом Управления, где одним из действующих лиц был сам Пушкарный. В роли Чацкого.

-Классное было время,-ни с того ни с сего ударился в воспоминания Пушкарный.

Олег поймал себя почти на аналогичной фразе. Тема внесудебных расправ прошлого была постоянной в дружеских пирушках. И не было в обсуждении ее какой-то озлобленности или осуждения. Так... воспоминания о своей молодости. Ли-и-и-хой!

Вспоминать было приятно. Не было ничего черного в их поступках, столь осуждаемых в узком кругу "позорища"-так называли парткомиссию. Обидно было другое-этот круг образовывали люди в общем-то приличные и достойные, по партийному долгу обязанные копаться в грязном белье. Дикость ситуации была еще и в том, что зачастую, пытаясь избавиться от дурака, его выдвигали на общественную работу. Он же воспринимал эту ступеньку как направление на курсы героев Советского Союза, раздувался от гордости и начинал всех учить, даже тех, кто годился ему в отцы.

Справедливости ради приятели отметили, что зачастую в эти сети попадались люди профессиональные и одаренные. Соглашались на эту работу они с трудом, со скрипом, работали много, но, как показывала практика, бесполезно. Да и что можно было сделать с идеологией, если то, что предлагалось сверху, шло вразрез с информацией, которой обладали опера снизу.

Попавший сам в такую ситуацию, Пушкарный считал самым трудным отделить служебные вопросы от партийных. Поэтому все собрания превращались в служебные совещания, за что он бывал бит нещадно. Переизбрание он воспринял, как крепостной вольную. Однако выговор, полученный за краткий период его руководства организацией, на некоторое время приостановил его служебный рост.

-У вас самих что-нибудь есть?-перевел Олег разговор в то русло, ради которого и собрались.

-У нас? Есть изотопный анализ. Материалы исследования, которые, по моему мнению, весьма интересны. Складывается впечатление, что ваша находка не случайна. То, что вы приволокли, используется в нашей оружейной промышленности. С учетом этого можешь себе представить, что просто так эти контейнеры не купишь, а если и купишь, то с предприятия не вынесешь... Но мы пока не уверены, что это с российского предприятия.

-А с какого же ?

-Такие заводы имеются и на Украине, и в Казахстане, и в Белоруссии. Хотя в силу природной ответственности наши атомщики...

-Наши?

-Наши. И на Украине, и в Белоруссии! НАШИ! И в силу своей природной щепетильности и ответственности...

-Не зарекайся, брат, не зарекайся,-прервал Олег.-Может, это не ты снимал с трапа ракетчиков, улетающих в Северную Корею? Жить-то надо, жить-то хочется...

-Конечно, хочется. Но верить не хочется.

-Сейчас многому верить не хочется.

-Давай лучше посмотрим один любопытный документик,-Пушкарный достал сводную справку о хищениях радиоактивных материалов по всей стране.

Документ был действительно любопытный. Читая его, Олег лично для себя открывал совершенно новую сферу, которая в силу его гуманитарного образования была неведома, как китайская грамота.

"Имеющиеся в распоряжении службы безопасности материалы свидетельствуют, что в связи с осложнением социально-экономической и криминальной обстановки в России обеспечение защиты ядерных материалов приобретает особое значение. Пресечение нелегальной торговли ядерными и радиоактивными материалами требует активных и скоординированных усилий.

...Были вскрыты факты хищения и незаконного оборота ядерных материалов. В ряде случаев они предназначались для контрабандного вывоза из России. Как показали расследования, во всех случаях эти материалы являлись энергетическими компонентами, непригодными для изготовления ядерного оружия. В основном это природный уран, а также двуокись урана с обогащением 2-4% по урану-235 (в ряде случаев с более высоким обогащением), предназначенная для производства ТВЭЛов для атомных электростанций и транспортных ядерно-энергетических установок. Всего по уголовным делам было осуждено 19 граждан России.

...Был вскрыт факт хищения на Чепецком механическом заводе, по которому было возбуждено уголовное дело по части 1 ст.223 УК РСФСР (незаконное хранение радиоактивных материалов). Изъято 35,81 кг, а в Ижевске-около 60 кг низкообогащенного урана. Задержано и арестовано 11 человек, в том числе гражданин Польши.

...Хищения начались после того, как один из членов преступной группы нашел покупателей в Польше, которые предложили за 1 кг урана от 100 до 170 тысяч долларов США (в действительности цена урана на мировом рынке не превышает 25 долларов за 1 кг). Изъятая продукция не является секретной и не может быть использована для изготовления ядерного взрывного устройства. Сложность разоблачения преступной группы была связана с тем, что среди ее участников был военнослужащий внутренних войск МВД, осуществлявший о