В Кремле заявили об отсутствии информации об уходе Матвиенко из Совфеда
Наша библиотека
Книги
Статьи
Учебники

Художественная литература
Русская поэзия
Зарубежная поэзия
Русская проза
Зарубежная проза
БОГУМИЛ РАЙНОВ `Господин Никто` Назад
БОГУМИЛ РАЙНОВ `Господин Никто`
Вечернее небо над Афинами, темно-синее, необъятное, усыпанное трепещущими звездами, поистине сказочно прекрасно. Совсем иным видишь это небо сквозь решетку тюремной камеры. А мне приходится глядеть на него именно так. Блеск южных звезд меня отнюдь не трогает, и если я и просунул нос между железными прутьями, то лишь ради того, чтоб избавиться от тяжелого запаха мочи, которым пропитана камера. - Ты жалкий предатель, и все тут! - слышится хриплый голос у меня за спиной. Я не отвечаю и, прильнув к решетке, жадно вдыхаю ночной холодок. - Мы гибнем по тюрьмам во имя социализма, а предатели вроде тебя бегут от него! - продолжает тот же голос за спиной. - Заткнись, скотина! - бормочу я, не оборачиваясь. - Гнусный жалкий предатель, вот ты кто! - не унимается человек в глубине камеры. Оба мы едва языком ворочаем, потому что обмениваемся подобными репликами с неравными промежутками вот уже пятые сутки. С тех пор как пять дней назад этот тип попал в мою камеру, а у меня хватило ума проговориться, что я бежал из Болгарии, он без конца твердит, что я негодяй и предатель. Македонец откуда-то из-под Салоник, он величает себя крупным революционером, хотя, по-видимому, это обычный провокатор и приставлен ко мне с целью выведать что-нибудь. Меня вовсе не интересует, кто он такой, и я готов даже брань его сносить, постарайся он хоть как-то разнообразить ее. Но когда тебе по сто раз на день, словно испорченная пластинка, повторяют "жалкий предатель", это в конце концов начинает надоедать. Сосед по камере еще раз произносит свой рефрен, но я не отзываюсь. Он затихает. Обернувшись, я направляюсь к дощатому топчану, покрытому вонючей дерюгой, который служит мне кроватью. Чистый воздух подействовал на меня как снотворное, и я вытягиваюсь на топчане, чтобы немного подремать. Потому что, едва заметив, что я уснул, меня торопятся разбудить. Ведут в пустую полутемную комнату, направляют в глаза ослепительный свет настольной лампы и принимаются обстреливать вопросами, всегда одинаковыми, неизменными, как ругань моего соседа: - Кто тебя перебросил через границу? - С кем тебе приказано связаться? - Какие на тебя возложены задачи? На каждый из этих вечных вопросов вечно следует один и тот же ответ. Но ответ всегда вызывает новый вопрос, на который я даю неизменно тот же ответ, затем опять вопрос, и так продолжается часами, до тех пор пока от яркого света у меня перед глазами не поплывут красные круги и от изнеможения не задрожат колени. Иногда ведущий допрос внезапно вскакивает и орет мне в лицо: - А! Прошлый раз ты говорил другое! - Ничего другого я не говорил, - сонно отвечаю я, изо всех сил стараясь не свалиться на пол. - И не мог сказать ничего другого, потому что это сама правда. Частенько у допрашивающего выдержки оказывается меньше, чем у меня, и тогда, чтобы дать волю своим нервам, он отвешивает мне одну-две затрещины. - Дурачить нас задумал, а? Твою мать!.. Теперь ты узнаешь, как здесь допрашивают вралей вроде тебя! Однако, если оставить подобные отклонения в стороне, допрос ведется все тем же способом: одни и те же вопросы, одни и те же ответы, потом опять все сначала, по нескольку часов подряд, стоит мне только задремать на вонючем топчане. Но вот сегодня дела приняли иной оборот. Меня отвели не в пустую комнату, а в другую - поменьше. За письменным столом низкорослый щекастый человек с блестящей лысиной. Знаком отослав стражника, он указывает мне на стул возле письменного стола и предлагает закурить. Первая сигарета за шесть месяцев. Хорошо, что я успеваю сесть. Иначе наверняка свалился бы - так меня шатнуло. Щекастый терпеливо выжидает, пока я сделаю несколько затяжек, потом говорит, добродушно усмехаясь: - Ну, поздравляю вас. Вашим мукам приходит конец. - В каком смысле? - Мы возвращаем вас в Болгарию. Меня охватил такой неподдельный ужас, что человек за столом, будь он даже круглым идиотом, и то, наверно, заметил бы это. Но хотя щекастый наблюдает за мной очень внимательно, он и виду не показывает, что обнаружил во мне какие-то перемены. - Ну и как, вы довольны? Я молчу, силясь подавить испуг, потом машинально делаю затяжку и медленно произношу: - Значит, отсылаете, чтоб меня ликвидировали... Но скажите, ради бога, что вы от этого выиграете?.. - Да будет вам! - успокоительно машет рукой щекастый. - Никто вас не ликвидирует, самое большее - поругают слегка за то, что не выполнили задание. Но вы им объясните, что в Греции дураков нет. Верно? И опять добродушно усмехается. - Послушайте! - восклицаю я взволнованно. - Уверяю вас, что меня ликвидируют! Пожалуйста, не возвращайте меня туда! - И это возможно! - неожиданно соглашается человек за столом. - Но в таком случае вас сгноят в здешних тюрьмах. Мы в болгарских коммунистах не нуждаемся. У нас своих хватает. - Никакой я не коммунист. Иначе зачем бы я бежал. Если находите нужным, отправьте меня в тюрьму, только не отсылайте меня туда! В тюрьме все-таки живешь... - Решено, - весело бросает толстяк. - Хотя там вас ждет такая жизнь, что вы сами предпочтете смерть. Потом вдруг добавляет, уже иным тоном: - Лучше сознайтесь. Сознайтесь, и я торжественно обещаю сразу же вас вернуть. Ничего мы вам не сделаем. Никакого преступления вы совершить не успели, так что получится вроде от ворот поворот... - Но поймите же, ради бога, не в чем мне сознаваться! - кричу я в отчаянии. - Я вам сказал чистую правду: бежал, чтоб пожить на свободе! Бежал, потому что там для меня нет жизни! Бежал, бежал, вы понимаете?! Человек выбрасывает вперед свою пухленькую руку, как бы защищаясь от моей истерии, а другой нажимает кнопку звонка. - Уведите его! Страж выводит меня за дверь, тумаком указывает направление, и я иду по длинному пустому коридору, пытаясь собраться с мыслями. А какой-то смутно знакомый голос издевательски шепчет мне на ухо: "Ступай пожалуйся отцу с матерью!" Это было перед обедом, а сейчас уже вечер, и никто ко мне не приходит. Будто все на свете забыли обо мне, кроме моего соседа, который неукоснительно напоминает каждые пять минут, что я предатель. Обо мне забыли. И все же я уверен: стоит мне попытаться уснуть, как тут же придут меня будить. Постель на топчане отвратительно грязная, насквозь пропитанная человеческим потом. Я лежу на спине, чтоб держать нос подальше от вонючей дерюги, и стараюсь не думать о том, что меня ждет. Все возможные варианты я уже перебрал в уме и решил, как действовать в каждом данном случае, так что с этим покончено. Больше ломать голову не имеет смысла, это только утомляет. Так же, как нападки соседа по камере. - Вставай! Голос идет откуда-то издалека, и я не обращаю на него внимания. - Вставай! Голос становится более ясным, даже осязаемым. Я слышу его и ощущаю пинок в бок. Значит, я не ошибся. Едва успел забыться, как меня уже будят. Открываю глаза. Часовой пинает меня тяжелым сапогом. Рядом с ним - один из моих постоянных допросчиков. - Вставай, ты что, оглох! Меня приводят в ту же комнату, где принимал щекастый. Но сейчас щекастого нет. Вместо него у темного окна стоит спиной к двери стройный седоволосый мужчина в сером костюме безупречного покроя. Мои провожатые удаляются и закрывают за собою дверь. Как бы не заметив моего появления, мужчина еще с минуту напряженно глядит в окно, потом медленно оборачивается и с любопытством разглядывает меня. - Господин Эмиль Бобев? Я киваю утвердительно, несколько удивленный титулом "господин", - пока что меня тут никто не называл господином. - Меня зовут Дуглас. Полковник Дуглас, - объясняет мужчина в сером. Я снова киваю, ожидая, что будет дальше. Это "дальше" выражается в том, что мне подносят пачку "Филипп Морис". - Курите? Я киваю в третий раз, беру сигарету, закуриваю, хватаясь на всякий случай за угол письменного стола. - Садитесь! Я опускаюсь на стул. Седоволосый тоже садится, но не в кресло, а на край стола, глубоко затягивается и снова пристально смотрит на меня своими бесцветными глазами. Он весь какой-то бесцветный, будто облинялый от частого умывания: брови цвета соломы, бледные, почти белые губы, светло-серые глаза. - Превратности судьбы, да? По-болгарски он говорит правильно, но с сильным акцентом. - То есть? - настороженно спрашиваю я. - То есть рвались на свободу, а угодили в тюрьму! - отвечает мужчина в сером и неожиданно разражается смехом, слишком звонким для такого бесцветного человека. - Нечто в этом роде, - бормочу я, впадая в приятный транс от никотинового тумана. - Наша жизнь, господин Бобев, сплошная цепь превратностей, - назидательно произносит седоволосый, обрывая смех. Я молча курю, все еще пребывая в никотиновом трансе. - Значит, все дело в том, чтобы суметь дождаться очередной превратности, которая может оказаться приятнее настоящей. Рассуждения человека банальны, но не лишены логики, и я не вижу оснований прерывать его. Похоже, однако, что он рассчитывает вовлечь меня в разговор. - А могли бы вы спокойно и откровенно рассказать мне о превратностях вашей жизни попросту, как своему другу?.. - Опять? - Я бросаю на него страдальческий взгляд. Седоволосый вскидывает бесцветные брови, словно его удивляет подобная реакция. От этого мое раздражение усиливается. - Послушайте, господин Дуглас, вы говорите о превратностях, но тут дело совсем не в них, а в самом обычном тупоумии. Эти глупцы, которые в течение полугода по три раза в день вызывают меня на допрос, не могут взять в толк, что я не агент болгарской разведки. Я выложил им все как на духу, но эти идиоты... - Ш-ш-ш! - заговорщически останавливает меня человек в сером и, приложив палец к губам, осторожно оглядывается, словно видит притаившегося за стеной слухача. - Плевать мне на них! - раздраженно кричу я. - Пусть себе слушают, если хотят! Пускай знают, что они идиоты... - Да-а-а... - неопределенно тянет полковник. - А как вы отнесетесь к тому, если мы продолжим разговор в более подходящей обстоновке? В более уютной, где вы могли бы успокоиться и прийти в себя... - Я уже не верю в чудеса, - произношу я равнодушно. - Ни во что больше не верю. - Я верну вам эту веру, - ободряюще говорит седоволосый, поднимаясь. - У вас есть друзья, господин Бобев. Друзья, о которых вы даже не подозреваете. Заведение тонет в розовом полумраке. Из угла, где играет оркестр, доносятся протяжные стоны блюза. В молочно-матовом сиянии дансинга движутся силуэты танцующих пар. Я сижу за маленьким столиком и сквозь табачный дым вижу лицо седоволосого, очертания которого расплываются и дрожат, словно отраженные в ручье. Головокружение вызвано у меня не тремя бокалами шампанского и десятком выкуренных сигарет, а переменой, наступившей столь внезапно, что я ее ощутил как зуботычину. Превратности судьбы, сказал бы полковник. События последних трех часов произошли так быстро, что запечатлелись в моей памяти не последовательно, а в хаотическом беспорядке, как снимки, нащелканные неопытным фотографом один на другой. Стремительный бег "шевроле", резкие гудки на крутых виражах, мелькание вечерних панорам незнакомых улиц, уверенная рука на рулевом колесе и отрывистые реплики со знакомым протяжным акцентом: "Вы слишком строги к нашим греческим хозяевам... Их методы, может быть, и грубоваты, но эффективны... Недоверчивость, господин Бобев, качество, достойное уважения..." Роскошная белая лестница. Лифт с зеркалами. И снова голос Дугласа: "Сейчас мы вернем вам человеческий облик... Люблю иметь дело с достойными партнерами". Анфилада богатых апартаментов. Буфет с разноцветными бутылками. Шум льющейся воды, доносящийся, вероятно, из ванной. И опять голос Дугласа: "Немножко виски?.. На здоровье. А сейчас примите ванну и побрейтесь". После первого намыливания вода в снежно-белой ванне становится черной. - Я отчасти в курсе вашей одиссеи, - говорит Дуглас, опершись на дверь. - Потому и решил вмешаться, дабы облегчить вашу участь. Между прочим, за что вас уволили с поста редактора на радио? - За ошибки в тексте передачи, - машинально отвечаю я, намыливаясь вторично. - А именно? - Мелочи: вместо "капитализм" было написано "социализм", вместо "революционно" - "реакционно", и еще два-три ляпа в этом роде. - Значит, вы подшучивали над режимом, используя официальные передачи? - Не собираюсь приписывать себе подобный героизм, - возражаю я, став под душ. - Ошибки допустила машинистка, а я не проверил текст после перепечатки. Виновата, по существу, эта дурочка, но, учтя мое буржуазное происхождение и мое поведение, все свалили на меня. - Ваше поведение... - повторяет полковник. - А каким оно было, ваше поведение? Он пристально следит за мной, пока я моюсь под душем, и этот взгляд, который, по всей вероятности, смущал бы меня шесть месяцев назад, сейчас не производит никакого впечатления. Проживя полгода в скотских условиях, и сам превращаешься в животное. Тем лучше. Я чувствую, что отныне мне придется часто стоять как бы обнаженным под взглядами незнакомых людей. Значит, хорошо, что я вовремя огрубел. - Ваше поведение было вызывающим или?.. - повторяет он свой вопрос. - Таким, наверное, оно им казалось. Хотя, как я уже сказал, я не собираюсь приписывать себе геройство. Просто жил, как мне нравилось, и говорил то, что думал. И поскольку я не желаю, чтоб социализм строили на моем горбу... Намылив голову, я снова подставляю себя под душ. Не успела сползти с лица мыльная пена, как полковник задает новый вопрос: - Ваш отец, если не ошибаюсь, был книготорговцем? - Издателем, - поправляю я, слегка задетый. - Между прочим, он издавал и английских авторов... - Я американец, - суховато уточняет Дуглас. - И американских тоже. "Гонимые ветром", "Бебит", "Американская трагедия"... - Интересно, - бормочет полковник безо всякого интереса. - Вы все же не злоупотребляйте купанием. Отныне вы сможете купаться, когда вам заблагорассудится. Вот в том гардеробе костюмы

Док. 241543
Опублик.: 28.12.05
Число обращений: 421


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``