Экс-депутат рады рассказал о последствиях блокады Крыма для Украины
ЧТО ЕСЛИ Назад
ЧТО ЕСЛИ

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Владимир МИХАЙЛОВ

ВАРИАНТ `И`

Глава первая


Двадцать пятого апреля 2045 года я высадился из спального вагона
Мюнхенского экспресса - длинного серебристого питона, крутобокого и
по-змеиному бесшумного в пути - под стеклянными сводами Европейского
вокзала (до 2022 года он назывался Белорусским) и с некоторой грустью
установил, что если двадцать лет назад, когда с этого же, кажется, перрона
я покидал Москву, меня провожал в дорогу самое малое один человек, то
сейчас встречало ровно на одного меньше. Вопреки надежде. Убедившись в
этом, я окончательно поверил в то, что никто не бывает столь злопамятным,
как женщина. Если даже обида была ей нанесена (а вернее - она решила, что
ее обидели) два десятка лет тому назад. И еще я подумал, что все-таки даже
женщина не должна ставить деловые отношения в такую зависимость от личных.
Тем более что мои намерения оставались самыми лучшими. Однако факт есть
факт. ...Носильщик подплыл, возвышаясь над тележкой, словно гондольер, -
молодой парень азиатского типа. Подъезжая, он глядел в сторону и чуть
вверх, словно видеть меня было ему неприятно. Я готовился и к такому
приему, но одно - знать что-то теоретически и совсем иное - столкнуться
самому. Я отлично помнил, как встречали когда-то здесь приезжих из Европы:
как близких и дорогих родственников, наконец-то собравшихся навестить
своих присных; дорогих - потому что богатых. Контраст был разительным, и
как я ни был подготовлен, такая встреча меня, откровенно говоря, задела
глубже, чем я ожидал.
Приблизившись вплотную, носильщик все же удостоил вниманием - не мою
персону, но багаж. Небрежно кинул дорогой кофр из мягчайшей кожи,
уснащенный ремнями и пряжками, словно вождь островного племени, на свою
платформу, помедлил секунду, пожалуй, ожидая, что проводник вынесет еще
что-нибудь, - и, так и не одарив меня ни единым взглядом темных
равнодушных глаз, развернул телегу на шестнадцать румбов и выразил
готовность двинуться в путь.
И в это мгновение я ощутил затылком чей-то пристальный, тяжелый и
холодный, как железо на морозе, взгляд.
Способность воспринимать не глядя внимательные чужие взоры
свойственна многим; но немногие развивают ее по-настоящему - и вовсе не
потому, что это доставляет им удовольствие. Одновременно вырабатывается и
умение обернуться в долю секунды - чтобы перехватить взгляд прежде, чем
смотревший успеет отвести глаза.
Мне это удавалось раньше, вышло и на сей раз. Я не знал этого
человека - что было совершенно естественно. Но теперь мог бы опознать его
в любой день и час. Потому что взгляд его был не из числа случайно
брошенных. И - что еще важнее - выражал ненависть не менее ясно, чем это
смогли бы сделать слова. Хотя все остальное на лице его было до странности
невыразительным. То была физиономия тупого, неспособного размышлять
человека, почти дауна, отрастившего себе аккуратную бородку. Я понимал,
что, несмотря на видимое отсутствие встречающих, мой приезд будет замечен
- теми, кому и полагалось знать о нем. Не сомневаюсь, что они тут
находились. И смотрели. Но совершенно не так, как этот тип. Следовательно,
я должен был вести себя паинькой, словно ничего не заметил, не
почувствовал, не ощутил.
Однако быстрое движение головой само по себе могло рассказать обо мне
понимающему достаточно много. Поэтому я попросил носильщика чуточку
обождать (в моем русском явственно сквозил немецкий акцент), и, пока он,
завязав тугим узлом остатки терпения, переминался с ноги на ногу, я
медленно продолжал оглядываться (в общем-то естественное движение для
приезжего). Больше ничего, что было бы достойно внимания, не заметил;
жиденький ручеек пассажиров иссяк, разбиваясь в конце перрона на рукава и
рукавчики, поблизости от меня не осталось уже никого, не считая
мотострелка с моим чемоданом; я поглядел в спину какой-то старухе, в низко
повязанном платке походившей на монахиню: она удалялась, ковыляя вслед за
остальными, и пришел к выводу, что сию минуту никакие неожиданности мне
вроде бы не грозят.
Впрочем, обстоятельная рекогносцировка всегда полезна. И за пару
минут, в течение которых носильщик исчерпал свои скудные запасы кротости,
мне удалось установить, что одно, пожалуй, оказалось новым по сравнению с
тем, что можно было наблюдать здесь два с лишним года тому назад.
Я вовсе не хочу этим сказать, что в указанное время побывал здесь;
был некто другой, кому я верю так же, как самому себе. И вот когда тот,
другой, оказался тут - повторяю, два с половиной года тому назад, - он,
смело могу поручиться, не видал ни в этом, ни в каком-либо другом месте
российской столицы такого обилия плакатов, какими сейчас были облеплены
стены, киоски и даже вагоны: плакатов, касающихся предстоящего референдума
и - что еще интереснее - Избрания, которое могло бы состояться
одновремен-но с народным волеизъявлением. Для экономии средств эти два
события - каждое из них смело можно считать эпохальным - были объединены в
одно. Имелась, вероятно, и еще одна причина: чем больше вопросов валится в
одну кучу, тем больше вероятность, что рядовой избиратель в них не
разберется; нынешним же властям очень хотелось, чтобы в массах возобладал
старый принцип: лучше уж так, как есть, чем неизвестно как. Это правило
торжествует, когда людям непонятно, что и зачем им предлагают переменить.
А впрочем, все это меня не очень-то касалось. Я приехал сюда по
приглашению, чтобы поработать над несколькими текстами. С моим мнением,
бывает, еще считаются. И если сейчас что-то и заставляло меня
осматриваться, то скорее всего то было чистое любопытство, и ничто иное.
Да, два года с половиною тому назад вокзал не походил на политический
вернисаж; но и вопрос о референдуме тогда еще не был решен, а всего лишь
горячо обсуждался всеми, кто имел - или верил, что имеет, - какое-то
отношение к высокой политике. Поэтому человек, посетивший тогда Москву,
ничего подобного видеть не мог.
Больше не следовало терять времени впустую, хотя, может быть, я и еще
полюбовался бы - не без удовольствия - на разместившиеся лицом к лицу (как
на очной ставке) образцы предвыборного искусства форматом примерно пять
метров на три каждый. На одном из них голубоглазый, с льняного колера
локонами лихач-кудрявич в дед-морозовском алом кафтане и васнецовском
шишаке, олицетворявший, надо полагать, Россию в этнически чистом виде,
устремлял напряженный, словно тетива, перст горе, где парил в воздухе, на
пуховых облачках, исторический Мономахов венец и, чуть выше, православный
крест; внизу было начертано стилизованными кириллическими литерами: `Дадим
дому Романовых еще триста лет! Россия, помни о своем величии! Избери
Алексея! Православие, монархия, российскость!` В другой руке витязь держал
повод лихого коня в чеканной сбруе. На противоположном изображении такой
же точно русич, но одетый на современный европейский лад, а кроме того,
имевший на лбу не совсем гармонировавшую с костюмом зеленую повязку
(зеленый же цвет символизирует, как известно, не одну лишь твердую
валюту), на фоне длиннейшего лимузина `ЗИЛ-Надим` (популярного, а кроме
того, самого длинного в мире автомобиля нынешнего сезона), позади которого
- в отдалении, как бы в некой дымке - рисовался несколько напоминавший
Останкинскую иглу минарет, не менее решительно возглашал, указуя прямо на
ярчайшее, явно ван-гоговского происхождения солнце: `Долго ли тебе еще
страдать, Россия? Свет и истина приходят с Востока!`
Похоже, что Всероссийская избирательная комиссия по допущению
претендентов на Великое Избрание твердо стояла на позициях чистоты расы;
была, как я знал, еще и другая. Генеалогическая - проверявшая истинность
принадлежности обоих к дому Романовых; но официально это не было
обязательным. И на фоне сих шедевров почти незаметными были гораздо более
скромные произведения, напоминавшие о столетии Победы, приходившемся
именно на этот год. Зато изо всех сил старался привлечь внимание каждого
прибывающего в Москву пассажира огромный - площадью равный обоим
кудрявичам, вместе взятым - щит, украшенный уже не обобщенным ликом, но
весьма конкретным и знакомым портретом нынешнего кандидата в президенты (в
случае, если состоятся досрочные выборы), главы самой, пожалуй, крикливой
партии; щит был снабжен выразительной, хотя и несколько парадоксальной
надписью: `Сохраним президентство! Сделаем его пожизненным и
наследственным! Отстоим демократию!` `Народную` - было размашисто
приписано красным от руки, из баллончика. Однако в эту третью фирму нынче
мало кто вкладывал средства, разве что сам кандидат, за которым стояла
лишь одна, но зато мощная природная монополия. Вообще-то над наглядной
агитацией, наверное, стоило поразмышлять.
Но время! Я вздохнул, еще раз огляделся - но не увидел ту, которую
надеялся увидеть. А ведь если быть честным, только потому я и медлил:
надеялся, что подоспеет все-таки, вовремя она никогда не приходила. Однако
все сроки, допустимые вежливостью, прошли. Я убедился, что мой кейс
надежно пристегнут к запястью стальной цепочкой, кивнул носильщику и
неторопливо, как и полагается человеку моего возраста, зашагал к выходу.
Носильщик рулил впереди. На развилке он задержался и, поджидая меня,
обозначил некоторое движение в сторону эскалатора, уводившего наверх, на
стоянку гелитаксов; я, однако, покачал головой и свернул направо - на
транспортер, доставлявший пассажиров на стоянку нормальных таксомоторов,
при движении опирающихся на твердь земную. Мне приходилось слышать о
множестве воздушных катастроф, в том числе и в России; небо же над
прилегающей к Европейскому вокзалу площадью, как известно было каждому
москвичу, крест-накрест пересекалось, хотя и на разных высотах, двумя
линиями монорельса, и тут же, совсем рядом, дырявила низкое небо Тишинская
пирамида, место пребывания множества контор (европейских, аравийских,
пакистанских, ближневосточных и дальневосточных), и все это весьма
затрудняло взлет с верхней площадки. А о лихачестве московских
гелитаксеров я успел понаслу-шаться всякого; и, как сказано в суре
`Йусуф`, айяте сто одиннадцатом, `в рассказе о них есть поучение для
обладающих разумом`.
Мы как раз выходили на привокзальную площадь - хотя все еще свободный
кусочек асфальта перед Европейским вряд ли заслуживает такого названия, но
на свете есть площади и поменьше, - когда над нею, на несколько мгновений
перекрывая уже не воспринимаемый слухом серый машинный шум, разнесся
пронзительно-печальный азан; значит, для него отвоевали-таки место в
городской радиопрограмме. Ну что же, все идет своим путем. Самое время
было правоверным определять, где тут кибла. Мне же следовало побыстрее
уехать. Перехваченный взгляд (обладателя его я более не замечал, он исчез
профессионально быстро) свидетельствовал, что о моем приезде тут знали не
только те, кому надо, но и кому никак не следовало. Но я успел заметить,
что некоторые из привокзального народа - и не так уж мало, - вероятно, не
самые обремененные заботами, отойдя в сторонку, вынимали и развертывали
свои джай-намазы, дабы вознести молитву. Как сказано в суре первой,
открывающей Коран: `Тебе мы поклоняемся и Тебя просим помочь!`
Чтобы рассчитаться с носильщиком, пришлось воспользоваться услугами
банкомата. Обменный курс неприятно удивил: похоже, неизбывное стремление
грабить приезжающих все еще процветало в России. Сильнее, чем оно, в этой
стране всегда было лишь желание властей обчищать своих подданных, моих
соотечественников.
Впрочем, мог ли я себя считать соотечественником? Я, давно живущий в
Германии разъездной корреспондент и соредактор русскоязычного журнала
`Добрососедство`, издающегося не в Берлине (как можно было бы скорее всего
ожидать), а в провинциальном Аугсбурге, потому что российская эмиграция
конца прошлого века почему-то всем немецким землям предпочитала Баварию,
журнал же существовал именно на потребу этой группы германского населения.
Но и в этом городе бывающий достаточно редко, мотающийся по всему миру и
порой надолго исчезающий из поля зрения. Кем же я был сейчас в России?
Я не стал задумываться над этим вопросом; нынче другое было важно.
Упрятал карточку поглубже в карман, тщательно пересчитал полученное из
банкомата в обмен на высокостоящие евро - и убедился в том, что стал
обладателем одной тысячи рублей, или ста россов (так назывались банкноты,
возникшие в этой стране после реформы 2026 года, то есть уже без меня).
Один росс я протянул носильщику и, против ожидания, получил сдачу. Вернул
носильщику мелочь и попросил его принести газету из видневшегося
неподалеку киоска.
- Какую, сейид? - спросил он, позволив мне установить, что это
нерусское обращение все-таки привилось. Не знаю, надолго ли.
- М-м... - сказал я. - `Известия`? Да, пожалуй. И еще что-нибудь по
вашему просвещенному выбору. Кстати, не обременяйте меня сдачей. - Как вам
будет угодно, сейид. Поистине, Тrinkgеld* - прекрасный способ воспитания
вежливости. Даже в России - если только Москва является Россией.
Закинув чемодан в багажник такси, носильщик потрусил к киоску, я ждал
его, опираясь на приоткрытую дверцу `ГАЗ-Эмира` - именно такой была марка
машины, на мой взгляд, не уступавшей лучшим немецким, но на них непохожей.
Высвободившееся время я использовал для того, чтобы оглядеть площадь. Пока
что, шагая вслед за носильщиком к стоянке, я успел лишь мельком заметить,
что в газетном киоске наличествовало множество изданий, но в целом
выглядел он не столь ярко, как в былые времена: заметно убавилось
порнографии и прочего чтива на потребу низким вкусам. Зато газеты теперь
можно было выбрать практически на любом языке. Быть может, именно потому
носильщик - показалось мне - слишком замешкался перед киоском: наверное,
пытался сообразить, на каком же языке мне больше всего нравится читать.
Оставалось только глядеть на площадь. Подробности возникали медленно,
словно картинка на проявляющейся в ванночке фотобумаге. Но тренированный
взгляд уже отмечал разные мелочи, достойные внимания, даже до участия
сознания. Достаточно много, чтобы принять в расчет, виднелось мужиков, а
еще больше - парней с выбритыми головами.
Интересно... В моду вошли, надо полагать, вуалетки; лица женщин не
закрыты, разумеется, никоим образом - и все же... Впрочем, так даже
пикантнее. Неподалеку от газетного киоска четверо парней, бритоголовых, от
души лупцевали одного - патлатого. Интересно: за что? Неужели за
патлатость? Тетрога mutаntur...
Я не успел мысленно закончить древнее изречение, одно из десятка, что
я еще помню по-латыни. Потому что ко мне как-то очень незаметно
приблизился человек. Его прежде неподвижное лицо сейчас украшала приятная
улыбка. Легко угадывавшаяся под пиджаком кобура несколько портила фигуру.
Впечатления не улучшало и то, что это именно он несколько минут назад на
перроне пытался взглядом просверлить мне затылок.
- Здравствуйте, Саладин Акбарович, - проговорил он не тихо, но и не
громко - совершенно нормально проговорил. - С возвращеньицем...
Он, разумеется, ошибся. Мое имя от рождения - Виталий Владимирович.
Он же, надо полагать, принял меня - ну, не знаю за кого: за араба, может
быть, хотя я - чистый русак. Или почти чистый. Правда, от природы
смугловат, да и последние полтора месяца, проведенные то в Эль-Ваджхе, то
в Джидде - словом, на побережье Красного моря, как правило, не страдающем
от отсутствия солнечного света, - добавили южных черт в мою внешность. Но
спутать так... Намеренная ошибка? Нет, я не встречал заговорившего со мною
никогда в жизни. И долю секунды метался в поисках подходящего к случаю
ответа.
- Извините, я не подаю.
Не знаю, как возразил бы он на мое едва замаскированное оскорбление;
к счастью, подоспел носильщик с газетами. Я сгреб их и, хотя дорожил
минутой, не удержался, чтобы не спросить:
- Там, близ киоска, - за что они его?
Носильщик, разумеется, оказался в курсе.
- За непочтение к старшим. Ехали в одном вагоне в электричке - он там
не уступил места старику.
- Милиционер словно не видит.
- В такое не вмешиваются, сейид.
- Одну минутку... - снова заговорил неизвестный.
Но я уже рыбкой нырнул в машину, захлопнул дверцу и дал водителю
адрес:
- Отель `Рэдисон-Славянская`.
Он врубил скорость. Задок машины завибрировал - и я вместе с ним.
Ощущение было неприятным.
- Задний мост? - поинтересовался я. Он кивнул.
- Чего же так? - сказал я. - Новая машина... Водитель аккуратно
опустил окошко, сплюнул наружу и снова поднял, нажав кнопку.
- Наша работа... - пробормотал он, завершив эту процедуру. - Абы
продать... - И после некоторой паузы добавил, словно угрожая кому-то:
- Вот мусульманы все схватят, дадут просраться...
- Что, много их уже понаехало?
- Да не сказать. Наших, русских, среди них все больше становится. Эти
прям-таки звереют, со стопарем к нему уже не подойдешь...
- А вы за кого? - осмелился полюбопытствовать я.
Шофер ответил не сразу:
- А пошли они все...
И, еще помолчав, добавил:
- Все будут за того, кто жить даст нормально. Чтобы, если, скажем,
едешь поглядеть на заграницы, - относились бы, как ко всем людям, и лучше
даже. Только откуда такой возьмется?
- Ну а если государь?.. - не утерпел я.
- Ну, от начальства разве чего дождешься. Да еще и кого выберут?
На этот вопрос можно было бы ответить много чего; но я не стал
продолжать разговор. Откинулся на спинку сиденья и хотел закрыть глаза, но
раздумал. Надо было смотреть, смотреть, только смотреть. Хотя бы из
чистого любопытства. Все-таки интересно: что случилось в Москве за столько
лет, благополучно прожитых ею без меня. И не менее интересно подумать о
незнакомце. О том, что принял меня совсем за другого человека.

Да, значит, кто-то в Москве помнит Салах-ад-Дина ибн Акбара Китоби,
побывавшего здесь два с половиной года тому назад, в январе две тысячи
сорок третьего, в связи с некоторыми делами, в том числе и теми, что
интересовали меня сейчас. Но я-то - честь имею, Виталий Владимирович
Вебер, из российских немцев, но, в общем, откликающийся, когда говорят:
`Эй ты, русак!` - здесь вот уже двадцать лет как не был. С самого дня
отъезда, состоявшегося в двадцать пятом году, от чего никуда не денешься.

...Машина взлетела на эстакаду, простершуюся над по-старому узкими
ущельями Брестских улиц, чтобы на втором ярусе движения совершить,
проскочив съезд на Тверскую, плавный`поворот к Триумфальной. Миновали
развязку, выводившую вверх - на третий ярус, на магистраль Север - Юг, и
вниз - к Каретному ряду. Я пожалел, что не попросил шофера ехать улицами:
отсюда, сверху, мало что можно было увидеть; придется отложить на потом.

Однако тут же я подумал, что этого `потом` может и не быть. Мы уже
снизились на первый ярус на Смоленской развязке, по эстакаде промахнули
над Москвой-рекой левее старого Бородинского моста и оказались на
поверхности земли на длинной площади перед Балканским вокзалом, бывшим
Киевским. Шофер безмолвно крутил баранку. И вдруг, почти неожиданно для
самого себя, я сказал ему:
- Погоди к отелю. Сделаем колечко. Хочется посмотреть - давно я тут
не бывал. Развернись, выскочи на Смолягу, по Дубль-Арбату в центр, и уже
оттуда через Пречистенку - назад.
Ни слова не сказав, он пошел на разворот, чтобы спуститься на
набережную.
После непростых маневров мы выбрались на Кольцо. Я держал газету в
руках, но не читал. Мне хотелось видеть. Видеть и думать. Я доверяю первым
впечатлениям. От них зависят решения. А они, в свою очередь, должны
повлиять на действия. Которые, хочешь не хочешь, придется совершать.

С первого взгляда можно было безошибочно определить, что город
сделался наряднее, хотя и не чище, или, вернее сказать, - стал выглядеть
богаче.
Народу на улицах было полным-полно - всяких цветов; одевались отнюдь
не бедно, но и не столь ярко, как в мои времена; в красках и покроях
ощущалась некая сдержанность. Снова вуалетки, снова бритые головы.
Бород стало побольше, несколько изменился их фасон - мне, недавно
побывавшему, как уже упоминалось, на Аравийском полуострове, он не
представился странным. Число машин, пожалуй, выросло, но если прежде в
Москве преобладала европейско-японско-американская техника, то сейчас
отечественной стало значительно больше - не старых, доезжавших век свой
одров, но современных - нижегородских, московских, уральских,
красноярских, минских, кенигсбергских и еще каких-то, мне и вовсе
неизвестных. Витрины выглядели цивилизованно, хотя судить о ценах я пока
не мог. Транспорт в своем движении придерживался правил, что всегда
является убедительным признаком соблюдаемого порядка и спокойствия;
милиции, однако, виднелось много и, судя по автоматам, какими были
вооружены городовые, она готовилась - в случае нужды - к решительным
действиям.
Ничего удивительного: шейха Абу Мансура Мухаммада ожидали с часу на
час, а врагов - не шейха лично, а его миссии - было вряд ли меньше, чем
сторонников. Нищих я не видел - впрочем, это практически и невозможно из
окошка машины, - а вот хмельных заметил бы, но их, похоже, не было вовсе,
что весьма характерно и интересно, да и приятно к тому же. И во множестве
киосков бутылки со спиртным занимали куда меньше места, чем раньше, зато
всяких прохладительных виднелось множество - и не только западных. Среди
прохожих стал, надо полагать, несколько больше процент азиатов-туристов
или, может быть, иммигрантов, еще не успевших сменить национальные бурнусы
и галабии на здешнюю одежду или не пожелавших подобного переоблачения. Ну
что же - Москва всегда была городом разноплеменным.
Мы ехали по Центру, который в любом городе наиболее консервативен и
менее подвергается перестройкам; и тут ничего такого, что бросалось бы в
глаза, я не заметил. Что-то ремонтировалось, другое строилось заново -
однако в этом ничего удивительного не заключалось, разве что архитектура
новостроек изменилась. Что-то появилось в ней, с трудом уловимое, но все
же восточное, как бы из `Тысячи и одной ночи`, со старых персидских
миниатюр в современном истолковании. Но когда мы выкатывались на
Пречистенку и задержались перед светофором, я углядел нечто и не утерпел,
чтобы не спросить водителя (хотя и без него все было ясно, потому что с
той стороны валил народ - закончился намаз, видно; многие были в зеленых
повязках на лбу):
- Это на чем же полумесяц: на Христе Спасителе, что ли?
- Ну, откликнулся он голосом, лишенным эмоций.
- А пристраивают что?
- Каланча эта? Вроде их колокольни - только не звонят, а кричат
сверху.
- Минарет?
- Вот-вот. Откупили они его, что ли, - не помню уж, что говорилось...
За большие деньги. Черт знает сколько у них денег.
Я тоже знал - примерно, - но не сказал, а снова приблизил лицо к
оконцу. По сравнению с былыми временами вывески на английском почти сошли
на нет; зато возникло нечто новое: струящиеся справа налево куфи - на
стекле, в металле, а то и в неоне. Примерно - прикинул я - одна арабская
вывеска на два десятка русских и одна латиницей - на полсотни.
Раз-другой я заметил еще некий шрифт, и вовсе не ожидавшийся: алеф
бет.
То были уже существенные признаки возможных в недалеком будущем
перемен.
Мы ехали уже мимо российского Министерства иностранных дел. Здание
ремонтировалось. Деньги, значит, появились у властей и на такие дела...
И не только на ремонт, но даже - что они, совсем спятили, что ли? -
на пальмы, что без особого успеха пытались расти в некоторых местах Кольца
- и на Смоленской тоже. Может, вскоре и Красное море начнем рыть под
Москвой - название-то, можно сказать, национальное...
Пока я пожимал плечами и крутил головой, удивляясь неизбывной
российской лихости в намерениях, мы свернули вправо, через минуту
оказались на Бородинском мосту - здесь никаких перемен я не увидел, только
покосился налево вверх, на эстакаду, на которой мы недавно находились, - и
наконец достигли цели.
Вслед за лбом в униформе, катившим чемодан, я вошел в холл.
Рецепционист, кроме ключа, вручил мне три конверта: побольше,
поменьше и третий - совсем маленький, все - адресованные именно мне, и
никому другому: господину Веберу Виталию Владимировичу, корреспонденту
русского журнала `Добрососедство`, издающегося в Аугсбурге, Бавария,
Германия.
Я вскрыл большой, заранее догадываясь о его содержимом. Так и есть:
официальное приглашение на прием, коему предстояло совершиться сегодня
вечером в Кувейтском посольстве в связи с государственным визитом шейха
Абу Мансура Мухаммада, главы правительства названной страны. Маленький
конверт я вскрывать не стал, отложив ознакомление с его содержимым на
потом. На ощупь там угадывался лишь один листок бумаги. Что же касается
среднего, то его следовало вскрывать, фигурально выражаясь, при красном
свете: крохотная эмблема в левом верхнем уголке - затейливо переплетенные
буквы `Реан` - предупреждала о необходимых предосторожностях.
Лифт, казалось мне, полз слишком медленно. Наверное, я устал. Совсем
некстати, надо сказать. Наконец посыльный ушел, получив законно
полагавшуюся мзду. Это в России умели не хуже, чем в любой другой стране,
цивилизованной или не очень. Я проверил, хорошо ли он закрыл за собой
дверь. Он закрыл плотно. Хвала Аллаху, Господу миров! И можно стало - мне
давно уже не терпелось, - оставшись в одиночестве, расслабиться, чтобы
собраться с мыслями.
Я немного передохнул в кресле, вертя в пальцах запечатанный конверт
неизвестного происхождения. Вряд ли он был способен взорваться. Придя к
такому выводу, я аккуратно вскрыл его.
Это было, к сожалению, не письмо от Ольги - а ведь именно его я
подсознательно и ждал. И не официальное. На хорошей белой бумаге от руки
было написано лишь несколько строк.
`Вит! Обязательно нужно увидеться до вечера. Срочно, важно. Сейчас же
позвони...`
Дальше следовал номер телефона. Подпись: `И. Липсис`. Дата -
сегодняшняя. Время - я глянул на часы - за час десять минут до моего
появления в отеле.
М-да, подумалось мне. Что потом - неизвестно, а пока - Липсис.
Действительно - апокалипсис... Откуда его черти взяли? И зачем?
Я еще раз внимательно осмотрел конверт. Веберу. То есть мне. Однако
очень любопытно: откуда Изе известно, что Вебер - это я или же что я - это
Вебер? Оч-чень интэрэсно, как говаривал, по слухам, в свое время товарищ
Сталин.
Ну ладно. А чего же хочет от бедного странника `Реан`?
Конверт я вскрыл в темной ванной, пользуясь инфракрасным фонариком,
какой имелся в моем кейее вместе со всяким другим дорожным барахлом.
Да, эта цидуля тоже адресовалась именно мне, хотя в ней меня Виталием
Владимировичем не именовали. Текст был следующим:
`Редактирование откладывается. У автора температура. Предполагается
двустороннее воспаление. Просьба принять все меры по сохранению здоровья.
Все полномочия`.
Прочитав, я включил нормальный свет и несколько секунд наблюдал за
тем, как бумажка с текстом таяла в воздухе, как капля воды на раскаленной
плите.
Известие было очень неприятным. Хотя, правду сказать, и не вовсе
неожиданным. Уже вокзал навел меня на кое-какие мысли. Новый повод для
размышлений и выводов. И, конечно же, действий.
Но не сию минуту. Надо, надо перевести дыхание. В наши дни лучший
отдых, как известно, - перед ящиком. Я глянул на часы. Самое время.
Щелкнул пультом. Шло какое-то чтение - на арабском; был теперь и
такой канал. Я переключился на новости.
К только что подрулившему к стоянке самолету с изображением
кувейтского флага на стабилизаторе - то был `Ту`, никак не `боинг` - как
раз подали трап. Почетный караул застыл, как нарисованный. Выход открылся.
Шейх Абу Мансур - во всем национальном - спускался по ступенькам медленно,
достойно, снижался, а не спускался. Вот ступил на ковер. Распахивались
объятия. Но меня интересовал не столько сам шейх, сколько следовавшая за
ним свита. Лишь некоторых я не опознал, но и тех, кого узнал, было
достаточно, чтобы понять: визит серьезный. Четверо денежных людей - из
самых больших - и трое представителей другой профессии; эти на передний
план не лезли, но я их углядел. Ну что же, значит, есть смысл
воспользоваться тем приглашением, что содержал в себе конверт побольше.
Так. Теперь можно и выключить. Позвонить Лип-сису? Ничего, Изя, не
вспотеешь. Мы с тобой, конечно, старые приятели и давненько не виделись,
хотя временами и находились неподалеку друг от друга, но это еще не повод,
чтобы так, сразу, едва приехав, мчаться к тебе.
Интересно, конечно, кой черт занес тебя от Стены Плача в Москву - но
мое любопытство потерпит, да и ты обождешь еще. Сейчас время просмотреть
газету: на новом для себя месте следует побыстрее зарядиться полезной
информацией. Что такого случилось, пока я ворочался с боку на бок в своем
купе? А, `Известия`?
Нет, ничего особо занимательного. Примерно то же, что и во всем мире.
`Дом Романовых? Но какой подъезд?` `Английский пример убедительно
доказывает закономерность прихода к сочетанию монархии и социалистических
идей, испанский - возможность успешной реставрации.
Однако насколько европейский опыт приемлем для России?` Ну и так
далее.
Ну, что европейский опыт неприемлем, в этом мы вроде бы должны были
убедиться давным-давно; россиянин - не европеец, в нем слишком много
татарина. Пользоваться же собственно русским методом. - тоже не сулит
ничего хорошего: его самая характерная черта - вдруг сворачивать с пути,
на котором вот-вот уже должны возникнуть хорошие результаты, и бросаться
черт знает куда, в очередной раз начинать все сначала.
Почему? Да потому, что терпения не хватает. Хочется, чтобы все
сделалось сразу. Желательно - само собой. Только произнести заклинание,
всего и делов. Надо лишь в памяти найти его. Или, выражаясь более
современно, принять решение (постановление, указ, закон, как угодно). А
надежда на заклинания, на джинна из кувшина - куда более восточное
явление, чем европейское. Значит, нечего и заглядываться на Запад.
Не знаю, какие еще мысли пришли бы мне в голову, если бы в следующий
миг газета не вспыхнула ярким и голубым, необычным для бумаги пламенем.
Сразу вся. К счастью, пальцы мои приучены к высоким температурам, так
что удалось, шипя сквозь зубы и невнятно чертыхаясь, дотащить ее до
ванной; иначе пришлось бы платить за безнадежно испорченный ковер. Я
пустил душ, с пальцами же проделал известные действия, предохраняющие от
развития ожога. Событие это меня почему-то не удивило: видимо,
подсознательно я ждал чего-то в этом духе - свидетельства о том, что мой
приезд не прошел незамеченным. Предупреждения, вот чего я ждал - и
дождался: для серьезного покушения это было слишком наивно. Даже смешно.
Однако вместо того, чтобы посмеяться над чьей-то проделкой, я
неожиданно для самого себя зевнул; с возрастом отвык спать в поездах,
ничего не поделаешь. Сейчас недурственно было бы отдохнуть. Но сперва
следует позвонить. То-то удивится некто, услыхав мой голос. Тут все, кому
положено, наверное, давно решили, что меня и на свете нет - во всяком
случае, в активной жизни. Однако же жив курилка, жив, жив, не умер...
Ухмыляясь при этой мысли, я набрал номер. И уперся в автоответчик.
Прослушал вежливое предложение высказать все, что у меня на душе.
Этим пренебрег. Шутки с ответчиком давно известны: цифровая схема
работает, а хозяин сидит, покуривая, впитывает информацию, чтобы успеть
как следует приготовиться к личной встрече, и думает при этом: дурак ты,
дурак - в твой, разумеется, адрес. Так что я ограничился тем, что назвал
номер, и присовокупил, что старый-престарый дружок ожидает звонка поздним
вечером.
Потом я долго сидел и чесал в затылке. Полагают, что это действие
помогает работе мысли. Ее ясности. Ясности мне сейчас не хватало.
Потому что, с одной стороны, мне нельзя было, по всем правилам,
делать того, что, с другой стороны, сделать очень хотелось. В конце концов
я убедил себя в том, что я ведь хочу позвонить Ольге не потому, что мне
так уж не терпится ее увидеть и серьезно поговорить на важную (как я
полагал) для нас обоих тему; нет, никоим образом не потому. А лишь по той
причине, что она должна была увидеться со мною на вокзале (конечно, ни в
коем случае не вступая в контакт, просто увидеть меня и сделать так, чтобы
я увидел ее), - там ей следовало передать мне кое-какую информацию при
помощи давно разработанного кода движений, ничего не значащих для
постороннего, но полных смысла для посвященного. Тогда я знал бы, в каком
порядке совершать ближайшие действия. Электроника тут не годилась: все
доступные нам частоты могли контролироваться чрезмерно любопытными и не
очень дружелюбными людьми. Ольга не пришла, и мне совершенно необходимо
было выяснить - почему: может быть, с ней беда, а возможно - что-то
изменилось в обстановке. Да, я определенно должен позвонить и все
выяснить. И никто не вправе будет упрекнуть меня: все иные источники
информации откроются для меня только завтра - и то не сразу...
Разумеется, разговор должен быть предельно общим: не знаю, как с ее
телефоном, но уж здешний-то, гостиничный, наверняка прослушивается. Ни
слова о деле. Убедиться, что она в порядке, и назначить свидание - не
называя, конечно же, места встречи его общепринятым именем (улица, номер и
прочее), но пользуясь лишь своего рода шифром - криптографией
воспоминаний. Наконец, решившись, я набрал номер.
Я долго слушал унылые гудки. Но никто так и не отозвался.
Оставалось только положить трубку, прилечь на диван и посетовать на
еще одну неурядицу - из числа тех, которыми бывает наполнена жизнь
моллюсков.

Наверное, тут надо объяснить такую терминологию. Ею пользуюсь только
я один и изобрел ее для собственного удовольствия и употребления.
Моллюски - это те, кто оставил российские воды и перекантовался за
границу. То есть в свое время поработал ногами. Моллюсков я разделяю на
брюхоногих и го-ловоногих. Брюхоногие - это те, чьи нижние конечности
пришли в движение по приказу брюха. Улитки, которым подумалось, что в
жизни надо плыть не против струи - хотя только так можно выйти на редан, -
но в струе, и все дело в том, чтобы выбрать уютное, тепленькое течение,
где корм вкуснее, и стоит он дешевле (относительно заработка), и быт
устоялся во всех отношениях по сравнению с вечной российской неразберихой.
В отличие от них у головоногих команду ногам подавала голова, которую в
России не смогли приставить к делу, загрузить и, конечно, воздать
соответственно. Голова - такой организм: если в ней что-то есть, она не
успокоится, пока это `что-то` не пойдет в работу.
Говорят, что дурная голова ногам покоя не дает; на деле чаще всего
она не дурная, она просто другая и от брюха зависит не в первую очередь.
Головоногих я оправдываю, брюхоногих - нет, хотя сам вроде бы уехал
именно по житейским причинам; во всяком случае, так принято думать, и я
никого не собираюсь разубеждать. Но даже если не знать тех причин моего
убытая, которые оглашению не подлежат, - некоторая головоногость в моих
действиях двадцатилетней давности все-таки просматривается. Мне приятно
так думать.
А вообще-то быть патриотом России куда легче, находясь за ее
пределами, чем живя в ней. И если бы...

Но тут ударил в колокола телефон.
- Алло!
- Тал, ты? Привет! Это Изя...

Я назначил ему встречу достаточно далеко. Мы окопались в небольшом
ресторанчике `Восток` - не в центре, но и не на окраине, в самый раз.
За черт знает сколько лет, что мы не виделись, Изя почти не
изменился, разве что кудри чуть поредели и на шее возникла пара морщин.
Однако, учитывая возраст, выглядел он прекрасно. Теннис, наверное, диета,
разные экзотические способы омоложения... Судя по его прикиду, он нашел
меня не за тем, чтобы попросить сотню евро взаймы.
Я заказал винный кебаб и тамийю, он - мак-любе и иракские голубцы, на
десерт оба взяли пахлаву и кофе. Отправив официанта, я начал наконец
разговор.
- Откуда ты узнал, что я здесь? Точнее: что здесь именно я?
- Отвечать вопросом на вопрос - моя привилегия, - сказал Изя Липсис.
- Ты же не еврей. Хотя в наше время - кто может знать?
- Никто не может. Итак - каким же образом?
- Очень просто. Приехал по делам. Позвонил Северину. Его не застал,
но мне передали, что ты тоже разыскиваешь его. Зачем он тебе? Ты начал
продавать компьютеры? Кто твой поставщик?
Северин, давний наш знакомый, возглавлял торговую фирму; но мне он
был нужен совсем по другому поводу.
- Я ничего не продаю. Кроме, может быть, родины, но это нелегко:
большая конкуренция. Так откуда же ты узнал, кто такой Вебер?
Липсис поджал губы. Потом неожиданно ухмыльнулся:
- Не стану отвечать, поскольку ответ может быть использован против
меня. Да ты и сам понимаешь. Я, естественно, понял и лишь кивнул.
- Ну а чем я могу заменить тебе Северина?
- Не заменить. Но помочь в том, что ему не под силу. Мы с ним уже
говорили об этом. Он не может.
- Не может - чего?
- Объясню чуть позже. Так, сразу - против правил хорошего тона.
Сперва поговорим о том о сем, как здоровье, как бизнес, как что - а уж
потом...
Мы обождали, пока официант устанавливал еду на столе. Затем я
поинтересовался:
- Ты уверен, что не ошибся адресом? Я здесь двадцать лет не был...
Чем же я-по сути чужестранец - могу тебе способствовать?
- Ты не был, верно, - согласился он. - Но Салах Китоби приезжал, не
так уж давно. А вы с ним - старые приятели, не так ли?
- Встречались в свое время, - ответил я осторожно.
- Вот именно, - сказал он. - Встречались. А мне вот не пришлось. Но
тем не менее у меня есть к нему рекомендации. И будь он здесь - помог бы
мне. А раз его нет - я полагаю, не откажешь ты. Хотя бы ради моего давнего
знакомства - с ним и с тобою.
- Интересно... - Я попытался проговорить это слово как можно более
неопределенно. - А могу ли я полюбопытствовать, у кого ты получил эти
рекомендации?
Он помолчал, разрезая румяный кусок мяса и накладывая на него
капустный ломтик. Прожевал. И спросил медленно, словно размышляя:
- Фамилия Акимов тебе говорит что-нибудь?
Она говорила мне очень многое.
- Ну, допустим... я знаю человека, который так называется.
- Генерала Акимова.
- Именно его я имел в виду, - подтвердил я. - Выходит, ты и с ним
встречался? Ты знаком, похоже, со всем светом.
- Нет, - ответил он. - Не встречался. Но должен увидеться. А сейчас у
меня найдется, конечно, рекомендация - если угодно, могу предъявить.
Хотя сомневаюсь, чтобы тебе хватило времени ее прочесть. Прекрасное

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ



Док. 139199
Опублик.: 20.12.01
Число обращений: 0


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``