Экс-депутат рады рассказал о последствиях блокады Крыма для Украины
ХОЗЯЙКА Назад
ХОЗЯЙКА

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Раймонд ФЕЙСТ
ИМПЕРИЯ I-III

ДОЧЬ ИМПЕРИИ
СЛУГА ИМПЕРИИ
ХОЗЯЙКА ИМПЕРИИ


Раймонд ФЕЙСТ
ИМПЕРИЯ I: ДОЧЬ ИМПЕРИИ


ОNLINЕ БИБЛИОТЕКА httр://www.bеstlibrаry.ru


Глава 1
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА

Жрец ударил в гонг. Своды куполов храма, украшенные великолепной
многоцветной резьбой, отозвались одинокой нотой, которая повторялась все
тише и тише, становясь лишь воспоминанием о звуке... душою звука.
Мара стояла, коленопреклоненная, на каменных плитах пола, вытягивающих
тепло из ее тела. Она вздрогнула, но не от холода, а затем слегка повела
глазами влево, где точно в такой же позе стояла другая посвящаемая,
повторившая движение Мары, когда та приподняла белое покрывало, подобающее
послушнице ордена Лашимы - богини Внутреннего Света. Сохраняя предписанную
ей неудобную позу под полотняной драпировкой, образующей над головой некое
подобие шатра, Мара нетерпеливо дожидалась момента, когда можно будет
наконец опустить ткань. Она совсем чуть-чуть подняла покрывало, а оно уже
оттягивало ее руки, словно каменные гири! Снова прозвенел гонг. Это
послужило напоминанием о вечном присутствии богини, и Мара с раскаянием
осознала, что опять позволила себе отвлечься на пустяки. Теперь, как
никогда, она должна быть собранной и сосредоточенной. Мысленно она попросила
у богини прощения, сославшись в свое оправдание на усталость, возбуждение и
непонятные предчувствия. Мара молила богиню, чтобы та помогла ей обрести
внутренний мир, к которому она так страстно стремилась.
Раздался третий удар гонга, а всего их должно было прозвучать двадцать
два: двадцать - в честь богов, один - в честь Света Небес и один - в честь
двух девочек, ожидавших сейчас момента, когда они смогут начать служение
богине мудрости Верхнего Неба. Семнадцатилетняя Мара готовилась отречься от
бренного мира, так же как и стоявшая рядом девушка, которая - когда отзвучат
еще девятнадцать ударов гонга - будет считаться ее сестрой, хотя они впервые
встретились только две недели тому назад.
Мара размышляла о своей будущей сестре. Ора была вспыльчивой и
своевольной девчонкой, чье семейство, отнюдь не родовитое, но богатое,
проживало в провинции Лаш; сама же Мара происходила из древнего и
могущественного рода Акома. То, что Ора получила доступ в храм, должно было
показать всему свету набожность ее семьи; так приказал ее дядюшка,
самозваный властитель: он любыми способами норовил втереться в какой угодно
клан, лишь бы там соглашались принимать членов этого семейства. Мара готова
была даже пойти против воли отца, лишь бы вступить в орден Лашимы. Когда
девушки поведали друг другу свои истории, Ора сначала отнеслась к
услышанному с недоверием, а потом чуть ли не возмутилась, узнав, что дочь
могущественного властителя сама пожелала провести всю жизнь за стенами
обители. Происхождение Мары сулило ей высокое положение в обществе, сильных
союзников, множество знатных искателей ее руки и наверняка - брак с
отпрыском другого именитого рода. А вот ее, Ору, принесли в жертву - так она
это называла - именно для того, чтобы девушки следующих поколений в ее семье
могли иметь все те блага, от которых Мара готова была отречься по
собственной воле. Уже не в первый раз Мара задумалась, сможет ли Ора стать
доброй сестрой ордена. А потом - и тоже не в первый раз - Мара спросила
себя, достойна ли она сама нести сестринское служение.
Услышав новый удар гонга, звучный и глубокий, Мара на мгновение закрыла
глаза, мысленно послав к небесам мольбу - наставить ее на праведный путь и
одарить покоем души. Почему она все еще терзается сомнениями? Еще
восемнадцать ударов гонга - и она навсегда лишится семьи, друзей, привычного
мира. Вся ее прошлая жизнь останется позади - от первых детских забав до
неизбежных тревог дочери благородного
Властителя, вовлеченного в Игру Совета - нескончаемую борьбу за
верховенство, которая определяла всю жизнь в мире цурани. Ора станет ее
сестрой, ибо в ордене Лашимы знатность рода и его заслуги утрачивают всякое
значение. Важно только служение богине, требующее целомудрия и послушания.
Снова прозвучал гонг; это был пятый удар. Мара украдкой бросила взгляд в
сторону алтаря, установленного на возвышении. Перед статуей богини Лашимы в
резных сводчатых нишах застыли шестеро коленопреклоненных жрецов и жриц; по
случаю обряда посвящения лицо богини не было скрыто за покрывалом. Нежный
свет восходящего солнца, струившийся сквозь стрельчатые окна в высоких
куполах, пронзал полумрак храма, словно тонкие сияющие пальцы. Казалось, что
утренняя заря ласкает богиню своим прикосновением и рядом с этим блеском
меркнут окружающие статую разноцветные обрядовые свечи. `Какой доброй
выглядит Владычица в розовом свете восхода`, - подумала Мара. Повелительница
Мудрости смотрела вниз с полуулыбкой на благородно изогнутых губах, как
будто обещала любовь и защиту всем, находящимся под ее опекой и, подобно
Маре, ищущим душевного мира.
Единственный жрец, не преклонявший колен, снова ударил в гонг. Солнечный
луч отразился от металлической поверхности, и золотой блик пробежал по
темному занавесу, перегораживавшему вход во внутренний храм. Затем, когда
ослепительный блеск угас, гонг прозвонил еще раз.
Оставалось еще пятнадцать ударов. Мара прикусила губу, уверенная, что
милосердная богиня ее простит: ведь она отвлеклась всего лишь на какой-то
миг! Ее мысли были подобны летучим вспышкам, играющим на гранях разбитого
хрусталя, мечущимся из стороны в сторону, не останавливаясь на одном месте.
`Как видно, я не слишком-то удачная находка для монастырской общины, -
сокрушенно признала Мара, обратив взгляд наверх, к статуе. - Умоляю тебя,
Дарительница Внутреннего Света, будь со мной терпелива`. Мара снова
взглянула на стоявшую рядом девушку. Ора оставалась неподвижной и тихой;
глаза у нее были закрыты. Мара решила взять с нее пример - в том, что
касалось умения соблюдать внешнюю невозмутимость, - даже если она и не
находила должного покоя у себя в сердце.
Еще раз прозвучал гонг.
Мара пыталась найти скрытый центр своего существа, свою опору: она
прилагала все усилия, чтобы добиться равновесия в собственной душе. Ее
старания увенчались успехом... но лишь на несколько минут. Новый удар гонга
опять вернул ее к действительности. Мара чуть-чуть изменила позу, желая
стряхнуть раздражение и хоть ненадолго дать отдых ноющим рукам. К тому же ей
очень хотелось глубоко вздохнуть. Внутреннее спокойствие, которому учили ее
храмовые сестры в течение всего срока послушничества, опять никак не
давалось ей, хотя она усердно трудилась в монастыре долгие шесть месяцев,
прежде чем ее сочли достойной испытания здесь, в Священном Городе, у жрецов
Высокого Храма.
Снова послышался удар гонга - такой же чистый звук, как сигнал рога,
который призывал в строй воинов Акомы. Как прекрасно они выглядели в
доспехах, покрытых зеленым лаком, - особенно офицеры с гордыми плюмажами - в
тот день, когда выступили в поход, чтобы присоединиться к войску Имперского
Стратега. Мара тревожилась, пытаясь предугадать исход войны, которая шла в
варварском мире: там сражались ее отец и брат. Слишком много сил семьи было
отдано этой войне. В клане произошел раскол: в Высшем Совете мнения
разделились, и поскольку ни одна отдельная семья не добилась ощутимого
перевеса, кровавая политика тяжким бременем легла на плечи рода Акома. Семьи
клана Хадама были едины только по названию, и если дальние родственники,
добивающиеся милостей от семьи Минванаби, предадут Акому, в этом не будет
ничего удивительного или невероятного. Если бы Мара имела право участвовать
в совете отца, она настояла бы на выходе из Партии Войны, а может быть даже
на союзе с Партией Синего Колеса - партией, притворявшейся, что интересуется
только торговлей; на самом деле эти люди спокойно делали все, чтобы
подорвать мощь Имперского Стратега.
Мара нахмурилась. Опять ее разумом овладели земные заботы. Она попросила
прощения у богини, а потом отогнала мысли о мире, который оставила навсегда.
Звон гонга разнесся по храму, в снова Мара подняла глаза. На этот раз
каменные черты богини, казалось, выражали мягкий упрек, словно напоминая:
добродетель коренится в самом человеке. Помощь придет только к тем, кто
воистину стремится к прозрению. Мара потупилась.
Эхо от гонга не успело еще замереть, когда в тишину храма ворвался другой
звук - резкий и совершенно неуместный. Чьи-то сандалии ударялись твердыми
подошвами о каменный пол колоннады наружного храма; раздавался неясный стук
оружия и доспехов. Из-за занавеса послышался приглушенный возглас
жреца-привратника:
- Остановись, воин! Сейчас нельзя входить во внутренний храм! Это
запрещено!
Мара оцепенела. Знобящее предчувствие легкой дрожью пробежало по ней.
Из-под шатра-покрывала она видела, что встревоженные жрецы на помосте
поднялись с колен. Они обратили лица к дерзкому пришельцу, и следующий удар
гонга в должный миг не прозвучал.
Верховный отец-наставник решительно двинулся к занавесу, нахмурив брови.
Мара крепко зажмурилась. Если бы только она могла с такой же легкостью
погрузить во тьму весь окружающий мир, никому не удалось бы ее найти. Но
звук шагов прекратился, и раздался голос верховного отца-наставника:
- Что побудило тебя к такому кощунству, воин? Ты нарушил самый священный
обряд!
Ответ не заставил себя ждать:
- Мы пришли за властительницей Акомы!
Властительницей Акомы... Как холодная сталь кинжала пронзает грудь, так
пронзили эти слова душу Мары. Короткая услышанная фраза перевернула всю ее
жизнь. Ее разум восставал, ей хотелось выкрикнуть отчаянный протест, но она
заставила себя сохранять спокойствие. Никогда не опозорит она своих предков
публичным выражением горя. Медленно поднявшись с колен, она ровным голосом
отозвалась:
- Я здесь, Кейок.
Верховный отец-наставник направился к Маре; жрецы и жрицы, все как один,
следили за ним взглядом. Вот он остановился перед ней, и священные символы,
которыми было украшено его ритуальное облачение, ярко сверкнули, когда он
подал знак одной из жриц; та тотчас же поспешила встать с ним рядом. Потом
он взглянул Маре в глаза и прочел в них тщательно скрываемую боль.
- Дочь моя, очевидно, наша Хранительница Мудрости предназначила тебе иной
путь. Ступай, и да пребудут с тобой ее любовь и милосердие, властительница
Акомы.
И он слегка поклонился.
Мара поклонилась в ответ, а затем передала жрице свое полотняное
покрывало. Не заметив, как завистливо вздохнула Ора, она наконец обернулась,
чтобы взглянуть в лицо тому, чье появление так круто переменило ее судьбу.
На нее был устремлен взгляд усталых глаз стоявшего почти у самого
занавеса Кейока, военачальника Акомы. То был закаленный в сражениях воин с
прямой и горделивой осанкой, которую он не утратил за сорок лет верной и
трудной службы. Сейчас весь его вид выражал готовность немедленно встать
рядом с девушкой, предложить ей руку для опоры или даже загородить собой,
если напряжение окажется для нее слишком сильным.
Бедный, беззаветно преданный Кейок, подумала Мара. Ему и самому нелегко
далась миссия вестника горя. Она не разочарует его, не уронит чести семьи.
Поставленная лицом к лицу с трагедией, она сохраняла выдержку и достоинство,
приличествующие властительнице знатного рода.
Кейок поклонился своей госпоже, когда она приблизилась к нему. Позади
него стоял высокий молчаливый Папевайо, лицо которого, как всегда, являло
собой непроницаемую маску. Самый сильный воин в гвардий Акомы, он состоял
при Кейоке одновременно и помощником, и телохранителем. Он поклонился и
отвел в сторону занавес, чтобы открыть проход для Мары.
Мара слышала, как оба одновременно шагнули, чтобы встать по обе стороны
от нее; при этом Папевайо занял место на один шаг позади, в точном
соответствии с этикетом. Она безмолвно провела их по садовой террасе,
отделяющей внутренний храм от наружного; затем они пересекли колоннаду
наружного храма, и проследовали через длинный входной коридор, мимо
великолепных фресок, передающих содержание различных историй о богине
Лашиме. Цепляясь за любую возможность хоть как-то унять сокрушительную боль,
Мара заставляла себя вспоминать каждую легенду, представленную на этих
фресках: как богиня перехитрила Туракаму, Красного Бога, ради спасения жизни
младенца; как она обуздала гнев императора Инчолонганбулы и не позволила ему
стереть с лица земли город Мигран; как она открыла первому мудрецу тайну
письма. Проходя мимо самой любимой своей фрески, Мара зажмурилась. Здесь
было показано, как богиня, приняв обличье жалкой старухи, решила спор между
земледельцем и его женой. Мара отвела взгляд от этих образов, ибо они
принадлежали к тому миру, который ныне ее отверг.
Скоро, слишком скоро они достигли выхода. Прежде чем начать спуск по
истертым мраморным ступеням, Мара на мгновение задержалась. Внизу, во дворе
храма, расположился в ожидании небольшой отряд гвардейцев в ярко-зеленых
доспехах Акомы. На некоторых из них виднелись повязки, наложенные, очевидно,
на свежие раны, но все отсалютовали ей, как полагалось, прижав кулак к
сердцу, едва она показалась на виду. Мара с трудом подавила страх: если уж в
эскорт приходится назначать раненых солдат, значит, исход сражения воистину
плачевен. Многие доблестные воины погибли. И из-за того, что Акома оказалась
вынуждена явить миру столь очевидное свидетельство своей слабости, Щеки Мары
вспыхнули от гнева. Возблагодарив богов за то, что храмовое облачение
позволяет скрыть дрожь в коленях, она спустилась по лестнице. У подножия ее
ожидал паланкин. Двенадцать рабов молча стояли рядом, пока властительница
Акомы усаживалась. Затем Папевайо и Кейок заняли места по обе стороны от
носилок. По команде Кейока рабы схватились за шесты и подняли их на плечи.
Укрытая между легкими вышитыми занавесками паланкина, Мара неподвижно
сидела, выпрямив спину, пока солдаты строились впереди и позади носилок.
Рабы двинулись к реке сквозь толпу, заполнявшую улицы Священного Города.
Они обгоняли повозки, запряженные медлительными шестиногими нидрами, а их
самих, в свою очередь, обгоняли быстроногие гонцы и юркие носильщики с
тюками на плечах или на голове, подгоняемые стремлением как можно скорее
отнести поклажу клиентам, которые обещали награду за быструю доставку.
Шум и суета городской жизни снова поразили Мару: в тишине храма даже
потрясение от появления Кейока она прочувствовала не в полной мере. Теперь
же, когда пришло ясное понимание свалившейся на нее беды, она напрягала все
силы, чтобы не дать скатиться подступившим слезам. Она не хотела ничего
говорить, как будто молчание было способно скрыть истину. Но девушка жила в
Империи Цурануани и происходила из рода Акомы. Малодушие не изменит прошлого
и уж наверняка не избавит от грядущих бедствий. Она глубоко вздохнула.
Затем, отодвинув занавески, так чтобы видеть Кейока, шагающего рядом с
носилками, Мара высказала вслух то, в чем уже не приходилось сомневаться:
- Их обоих нет в живых?
Кейок коротко кивнул:
- Госпожа, твои отец и брат были посланы на бессмысленный штурм против
укреплений варваров. Это было убийство.
Его лицо оставалось бесстрастным, но в голосе сквозила горечь.
Паланкин дрогнул: носильщики чудом сумели избежать столкновения с
тележкой, нагруженной плодами йомаха. Они свернули на улицу, ведущую к
речной пристани, и только тут Мара заметила, как судорожно стиснуты ее руки.
Сосредоточив всю свою волю, она приказала пальцам медленно разогнуться и
расслабиться. После долгого молчания она сказала:
- Расскажи, как это произошло, Кейок.
- Когда в мире варваров растаяли снега, мы получили приказ выступить в
поход и занять позицию для отражения возможной атаки варваров. - Доспехи
старого воина скрипнули, когда он распрямил плечи, пытаясь сбросить гнет
воспоминаний о непомерной усталости и потерях; но голос его звучал так же
ровно:
- Солдаты из варварских городов Занн и Ламут уже находились на равнине:
они пришли туда раньше, чем их ожидали. Мы послали гонцов с донесениями к
Имперскому Стратегу: его лагерь находился в долине среди гор, которые
варвары называют Серыми Башнями. Стратега в тот момент не было в лагере; на
время своего отсутствия он поручил командовать войсками
полководцу-наместнику, и тот отдал приказ, чтобы отряд Акомы атаковал
позицию варваров. Мы...
Мара перебила его:
- Этот полководец-наместник... он из рода Минванаби, верно?
На обветренном лице Кейока промелькнуло такое выражение, словно он хотел
сказать: а голова-то у тебя работает, как ни велико твое горе.
- Да, верно. Тасайо - племянник господина Джингу, властителя Минванаби,
единственный сын его покойного брата. - Подтвердив таким образом догадку
Мары, Кейок вернулся к прерванному повествованию:
- Варвары многократно превосходили нас числом. Наш господин понимал это -
мы все понимали, - но не поступился честью. Он исполнил приказ, не задавая
вопросов. Мы бросились в атаку. Полководец-наместник обещал подкрепление,
чтобы усилить наш правый фланг, но его отряды так и не появились. Вместо
того чтобы действовать с нами заодно, воины Минванаби стояли на своих
позициях, как будто готовились к контратаке. Так приказал Тасайо. - Помолчав
несколько секунд, он продолжал:
- И вот, когда нас уже теснили варвары, начавшие контратаку, из долины
подошло подкрепление - часть легиона, воюющего под знаменами семей Омечкель
и Чимирико. Они и понятия не имели ни о каком подлом умысле и храбро бились,
чтобы вызволить нас из-под копыт варварских коней. И тогда в атаку пошли
отряды Минванаби, как будто для того, чтобы сорвать контратаку. Они
подоспели именно тогда, когда варвары уже отступили. Для любого, кто не
присутствовал там с самого начала, все выглядело просто как неудачная стычка
с неприятелем. Но воины Акомы знают, что это было предательство Минванаби.
Взглянув на Мару, застывшую с опасно прищуренными глазами и плотно
сжатыми губами, Кейок снова забеспокоился, что молодая госпожа опозорит
память своего отца, дав волю слезам раньше, чем допускает обычай. Но этого
не произошло. Она заговорила тихо, хотя и со сдержанной яростью:
- Итак, господин из рода Минванаби улучил момент и послал моего отца на
смерть, несмотря на наш союз с Партией Войны?
- Да, госпожа. Должно быть, господин Джингу, властитель Минванаби,
приказал Тасайо пойти вопреки замыслам Имперского Стратега. Джингу ни перед
чем не остановится. Если бы наша армия отступила с тех позиций и сдала их
варварам, гнев Стратега обрушился бы на Тасайо и его ждала бы позорная
смерть. Но князю Альмеко для его завоеваний нужна поддержка Минванаби, и,
хотя он сердит на племянника Джингу, но держит свое возмущение при себе. Со
стороны может показаться, будто ничего не потеряно. Никто не победил, но
никто и не проиграл. Однако с точки зрения Игры Совета это триумф Минванаби
и поражение Акомы.
Впервые в жизни Мара уловила в голосе Кейока намек на какое-то чувство.
Почти с горечью он сказал:
- То, что и я, и Папевайо остались в живых... такова была воля твоего
отца, госпожа. Он приказал нам держаться в стороне - вместе с этим небольшим
отрядом - и возложил на нас обязанность защищать тебя, если дела пойдут...
так, как они пошли. - С усилием заставив себя вернуться к обыденно-деловой
мадере разговора, он добавил:
- Господин Седзу знал, что ни ему, ни твоему брату не суждено: пережить
этот день.
Мара снова откинулась на подушки; комок подкатил к горлу. У нее болела
голова и теснило в груди. Она сделала медленный вдох и выглянула из
паланкина в другую сторону, где мерно вышагивал Папевайо с
заученно-безразличным выражением лица.
- А что скажешь ты, мой отважный Вайо? Как мы ответим на это убийство,
посетившее наш дом?
Папевайо задумчиво потер шрам на подбородке большим пальцем левой руки,
как он обычно делал в трудную минуту.
- Как прикажешь, госпожа.
Первый сотник Акомы - или, как обычно называлась эта должность, командир
авангарда - держался с виду беззаботно, но Мара чувствовала, как хотелось бы
ему сейчас сжимать в руках копье и вынутый из ножен меч. Не долее мгновения
позволила она себе подумать о немедленном возмездии. По одному ее слову
Папевайо без колебаний напал бы на властителя Минванаби в его собственной
спальне или посреди военного лагеря. И хотя воин считал бы честью для себя
погибнуть при попытке покушения, Мара отбросила эту мысль. Ни Папевайо, ни
кому-либо другому, носящему зеленые доспехи Акомы, не удалось бы подобраться
к господину Минванаби ближе, чем на половину дневного пути. Кроме того,
такую преданность следует всемерно оберегать, а не растрачивать впустую.
Теперь, когда над Кейоком не тяготело присутствие жрецов, он пристально
рассматривал Мару. Его пытливый взгляд она встретила и выдержала с
достоинством. Да, она понимала, что лицо у нее бледно и искажено горем, но
понимала и другое: бремя ужасных вестей ее не согнуло и не раздавило. В
ожидании следующего вопроса или приказания госпожи Кейок снова перевел
взгляд на дорогу впереди.
Внимание, оказываемое ей мужчиной, - пусть даже старым соратником отца -
заставило Мару взглянуть на себя со стороны без предвзятости и прикрас,
отбросив всяческие иллюзии. Она была приятной на вид девушкой, хотя отнюдь
не красавицей, особенно когда ей доводилось нахмуриться в минуты размышления
или тревоги. Но улыбка могла сделать ее неотразимой - во всяком случае, так
ей сказал некогда один юноша. А еще Мара была наделена неким очень
привлекательным свойством - одухотворенностью, внутренней энергией; по
временам она так и светилась оживлением. Она была стройна, двигалась
грациозно, и не один отпрыск знатных семей, живших по соседству,
засматривался на это гибкое тело. Вероятно, кто-нибудь из них сейчас
окажется необходимым союзником, чтобы преградить путь приливной волне
судьбы, грозящей смыть с лица земли род Акома. Сидя с полузакрытыми глазами,
она думала о том, сколь устрашающая ответственность легла теперь на ее
плечи. Мара понимала, что все дары женственности - красота, живость,
обаяние, способность очаровывать - теперь должны быть поставлены на службу
делу Акомы вместе с тем природным разумом, которым одарили ее боги. Она
постаралась подавить опасения, что ее талантов недостаточно для достижения
столь высокой цели... и тут перед ее внутренним взором встали лица отца и
брата. Горе снова взметнулось в ней, но она сумела спрятать его в самых
глубоких тайниках души. Предаваться печали придется потом.
Мара тихо проговорила:
- Нам нужно о многом потолковать, Кейок, но не здесь. - В городской
сутолоке любой встречный мог оказаться врагом - шпионом, убийцей,
доносчиком. Но Мара не пожелала отдаться во власть страхов - будь то
воображаемые ужасы или опасности реального мира. И она добавила:
- Мы поговорим, когда будем уверены, что нас могут услышать лишь те, кто
верен Акоме.
Кейок хмыкнул в знак согласия. Мара мысленно возблагодарила богов за то,
что этот воин, надежный как скала, остался жив и находится рядом с ней.
Опустошенная вконец, она снова устроилась на подушках поудобнее. Чтобы
все как следует обдумать, она должна подняться над собственным горем. Самый
могучий из врагов ее отца, властитель Джингу Минванаби, почти преуспел в
достижении цели своей жизни, а цель заключалась в уничтожении Акомы.
Кровавые распри между семьями Акомы и Минванаби имели долгую историю: они
стали частью жизни уже нескольких поколений. Ни одному из этих домов не
удавалось одержать окончательную победу, хотя время от времени и тому и
другому приходилось сражаться, дабы защитить себя. Но теперь Акома была
ослаблена сверх всякой меры, а Минванаби вознеслись на вершины могущества,
соперничая в силе даже с семейством самого Стратега. На службе Минванаби уже
состояли вассалы, из которых первым был властитель Кеотары, по силе примерно
равный отцу Мары. И поскольку звезда Минванаби поднялась на небосклоне выше,
в союз с этим вельможным убийцей поспешат вступить многие.
Мара долго лежала, скрытая за колышущимися занавесками; судя по виду, она
спала. Положение, в котором она оказалась, было до боли ясным. Между
властителем Минванаби и его заветной целью оставалось лишь одно препятствие,
и этим препятствием была она - молодая девушка, которой не хватило лишь
десяти ударов гонга, чтобы стать сестрой ордена Лашимы. Достаточно было
подумать об этом, чтобы во рту появлялся такой вкус, словно там полно золы.
Отныне, если ей суждено прожить достаточно долго, чтобы восстановить честь
семьи, она должна рассчитывать лишь на те силы, которыми в действительности
располагает; должна вынашивать планы и готовить заговоры; должна вступить в
Игру Совета... и найти способ сорвать замысел главы одной из Пяти Великих
Семей Империи Цурануани.

***

Мара моргнула и заставила себя проснуться. Пока носилки продвигались по
многолюдным улицам Кентосани, Священного Города, ей удалось урывками
подремать: душа искала отдыха от роковых событий дня. Теперь носилки мягко
покачивались, потому что их опустили на плавучий причал.
Мара бросила беглый взгляд сквозь занавески, но она была все еще слишком
ошеломлена, чтобы находить удовольствие в созерцании оживленных толп на
пристани. Когда ей впервые довелось приехать в Священный Город, ее очаровала
нарядная пестрота этой толпы, где можно было на каждом шагу повстречать
людей из любых уголков Империи. Даже обычные семейные барки из городов,
находящихся выше или ниже по течению реки Гагаджин, приводили ее в восторг.
Украшенные знаменами, они покачивались на якорях, как птицы с пышным ярким
оперением среди сереньких домашних птиц, когда вокруг них собирались
купеческие барки и лодки. Все, что здесь можно было видеть, слышать и
обонять, столь разительно отличалось от того, к чему она привыкла в
отцовских поместьях... Нет, теперь это ее поместья, поправила она себя.
Подавленная всем случившимся, Мара не обращала внимания на вереницы почти
нагих рабов, потных и грязных, под палящими лучами солнца перетаскивавших с
берега на речные барки тюки с товарами. Сегодня она не вспыхивала румянцем
при этом зрелище, хотя могла бы припомнить, какое смущение она испытала,
когда впервые проходила здесь в обществе сестер Лашимы. В мужской наготе для
нее не было ничего нового: ребенком она играла близ солдатских казарм, в то
время как солдаты совершали омовение; и многие годы она плавала вместе с
братом и друзьями в озере за лугом, где паслись нидры. Но видеть обнаженных
мужчин, после того как она отвергла мир плоти... это казалось чем-то совсем
иным. Сестраслужительница Лашимы приказала послушницам отвернуться, и Маре
сразу же захотелось поступить наоборот. В тот день ей пришлось заставлять
себя не оглядываться на худощавые мускулистые тела.
Но сегодня тела рабов ни в малой степени не интересовали ее, так же как и
возгласы нищих, призывающих благословение богов на тех, кто соглашался
поделиться монеткой с менее удачливыми собратьями. Маре не было дела до
матросов, разгуливавших по набережной и выделявшихся среди всех прочих
особенной походкой вразвалку, которая свойственна тем, кто проводит жизнь на
воде, втайне презирая сухопутную публику. Не умеряя зычных голосов, они
перебрасывались грубыми шутками. Все казалось менее ярким, менее оживленным
и менее захватывающим - теперь, когда Мара смотрела вокруг иными Глазами:
как видно, она разом повзрослела и утратила способность видеть во всем, что
ее окружало, чудо и повод для благоговения. Теперь каждый предмет, залитый
солнечным светом, отбрасывал темную тень. И в этих тенях могли прятаться
враги.
Мара быстро покинула паланкин. Несмотря на белую хламиду послушницы
ордена Лашимы, она держалась с достоинством, которого следовало ожидать от
властительницы Акомы. Глядя прямо перед собой, она направилась к барке,
которая должна была доставить ее в город Сулан-Ку, расположенный ниже по
реке. Папевайо расчищал для нее проход, бесцеремонно расталкивая в стороны
попадающихся на пути простолюдинов. Навстречу продвигались другие
вооруженные отряды:
Стражники в ярких мундирах, сопровождающие своих господ с реки в город.
Кейок приглядывался к ним бдительным оком, шагая по пристани рядом с Марой.
Когда офицеры подвели новую госпожу Акомы к деревянным сходням, Мара
мечтала только об одном: оказаться в темном тихом уголке, где уже будет
можно не сдерживать свое страдание. Но едва она ступила на палубу, как ей
поспешил представиться капитан барки. Его короткая куртка красного и
пурпурного цветов казалась раздражающе яркой после скромных одеяний жрецов и
сестер в монастыре. Нефритовые браслеты звякнули у него на запястьях, когда
он склонился в подобострастном поклоне и предложил знатной пассажирке
наилучшее место из всех, которые имелись на его скромном судне, - груду
подушек под центральным навесом, окруженную со всех сторон тонким занавесом.
Как того требовала учтивость, Мара позволила ему раболепствовать, пока ее не
усадили на подушки, но не долее: своим молчанием она дала понять угодливому
капитану, что здесь его присутствие больше не требуется. Убедившись, что его
болтовня не интересует слушателей, он опустил занавес, предоставив, наконец,
Маре это слабое подобие уединения; Кейок и Папевайо сели напротив, тогда как
стражники расположились вокруг навеса.
Провожая невидящим взглядом водовороты на поверхности реки, Мара
спросила:
- Кейок, а где отцовская... где моя барка? И мои служанки?
Старый воин ответил:
- Барка семьи Акома стоит у причала в Сулан-Ку, госпожа. Я рассудил так:
ночная стычка с солдатами Минванаби или их союзников будет менее вероятной,
если мы наймем общественную барку. В этом случае - если враги замышляют
нападение под видом бандитского налета - им придется принять в расчет, что
кто-нибудь из свидетелей останется в живых; возможно, это заставит их
поостеречься. А если все же по пути случится что-либо непредвиденное,
служанки могут оказаться только лишней обузой. - Кейок не забывал обводить
пристань настороженным взглядом. - Это судно отчалит ночью вместе с другими,
так что на реке мы ни на минуту не останемся в одиночестве.
Мара кивнула, опустила веки и тихо сказала:
- Вот и прекрасно.
Сейчас она больше всего нуждалась в возможности побыть одной - роскошь,
недоступная на общественной барке, - но опасения Кейока были весьма
основательными.
Для того чтобы убрать со своего пути последнюю из рода Акома, властитель
Джингу без сожаления пожертвовал бы ротой солдат: ведь он был уверен, что
может выставить против охранников Мары достаточно бойцов, чтобы обеспечить
любое численное превосходство. Однако пойти на это он мог только в том
случае, если бы знал наверняка, что успех ему обеспечен, и если бы имел
возможность потом разыграть перед другими вельможами Высшего Совета
полнейшую неосведомленность относительно совершенного злодеяния. Каждый из
участников Игры Совета без труда сообразит, кому могла понадобиться подобная
резня, но формы благопристойности нарушать нельзя. Достаточно одного
спасшегося пассажира, одного опознанного гвардейца Минванаби, одного
случайного словца, подслушанного рабом, который орудует багром на соседней
барке, - и Джингу можно считать конченым человеком. Даже косвенная
причастность к подобной предательской засаде - если бы вся история выплыла
наружу - означала бы для него серьезную потерю престижа в Совете, ;а это, в
свою очередь, послужило бы для его `верных` союзников красноречивым
сигналом, что влияние главы семейства Минванаби идет на убыль. И тогда
придется опасаться друзей не меньше, чем врагов. Такова была самая суть Игры
Совета. Выбранный Кейоком способ путешествия мог оказаться более действенным
средством против возможной засады, чем дополнительная сотня ратников.
Послышалась громкая команда капитана: он приказал рабам отдать швартовы.
Глухой удар, толчок - и вот уже судно двинулось, откачнувшись от причала и
выходя на се редину медленно текущей реки. Мара легла, рассудив, что теперь
это вполне приемлемо: со стороны будет казаться, что она просто отдыхает.
Рабы, расставленные вдоль бортов, мерно отталкивались баграми; их худые,
темные от загара тела двигались слаженно, повинуясь ритму незатейливой
песни:
- Держитесь середины! - запевал рулевой.
- В берег не воткнись! - отвечали багорщики.
Все движения теперь выполнялись в такт с песней, и рулевой начал
добавлять простые строчки, строго соблюдая темп:
- Я знаю бабу злую!
- В берег не воткнись!
- Не баба, а змея!
- В берег не воткнись!
- Я выпил как-то лишку!
- В берег не воткнись!
- И к ней пошел в мужья!
Глупая песня успокаивала Мару, и она дала волю мыслям. Отец долго и
горячо возражал против ее намерения уйти в монастырь. Теперь, когда просить
прощения было уже не у кого, она горько сожалела при воспоминании о том, как
близка была к открытому неповиновению; отец сжалился только потому, что
любовь к единственной дочери пересилила в нем желание выбрать ей подходящего
жениха ради выгодного политического брака. Их расставание было весьма
бурным. Властитель Седзу, глава рода Акомы, мог быть воистину страшен - в
пылу битвы, перед лицом неприятеля; в такие минуты многие предпочли бы
встретиться с гигантским хищником гарулхтом, грозой пастухов и охотников. Но
он никогда не мог ни в чем отказать дочери, сколь бы неразумными ни были ее
требования. Правда, с ней он никогда не чувствовал себя так легко, как с ее
братом, но, сколько она себя помнит, ей он потакал во всем, и только няне по
имени Накойя удавалось держать ее в узде в детские годы.
Мара закрыла глаза. Барка сулила хоть какую-то меру безопасности, и
теперь появилась возможность спрятаться за темной броней сна; люди,
расположившиеся за драпировками крошечного шатра, могли лишь предполагать,
что она просто спасается от скуки долгого путешествия по реке. Но сон не
хотел приходить: в памяти воскресал образ брата, которого она любила как
собственную душу... Ланокота, с блестящими темными глазами; Ланокота, у
которого всегда была наготове улыбка для маленькой, обожающей его сестры.
Лано, который бегал быстрее, чем воины из отцовского отряда; который
становился победителем летних состязаний в Сулан-Ку три года подряд -
подвиг, с тех пор не повторенный никем. У Лано всегда находилось время для
Мары; он даже показывал ей приемы борьбы, чем несказанно возмущал Накойю,
считавшую такие развлечения совершенно неподобающими для девушки из знатного
рода. И еще Лано не скупился на глупые шутки - обычно неприличные, - которые
заставляли девочку смеяться и краснеть. Если бы она не избрала для себя
созерцательную жизнь в монастыре и ей пришлось выйти замуж... Мара понимала,
что ни один из возможных искателей руки не мог бы сравниться с ее братом.
Ланокота, чей веселый смех никогда больше не отразится от сводов зала, как
случалось во время их поздних ужинов... Даже отец, известный своей
суровостью и строгостью во всех отношениях, улыбался, не в силах
противостоять обаянию заразительной веселости сына. Мара почитала отца и
восхищалась им, но брата она любила всем сердцем, и теперь горе накатывало
на нее волна за волной.
Надо было взять себя в руки. Здесь не место предаваться скорби;
оплакивать свою потерю она будет позже. Обратившись к делам насущным, Мара
спросила Кейока:
- Тела отца и брата... удалось отбить?
Кейок с горечью ответил:
- Нет, госпожа. Не удалось.
Мара прикусила губу. Значит, нет даже пепла, который можно было бы
развеять в священной роще. Вместо этого ей придется выбрать по одной
реликвии из числа вещей, принадлежавших отцу и брату и особенно ценимых ими,
и захоронить эти реликвии около священного натами - камня, где обитает душа
рода Акома, - чтобы их души могли отыскать путь в родную землю, когда Колесо
Жизни совершит свой оборот. Мара снова закрыла глаза - отчасти из-за
изнеможения, отчасти же ради того, чтобы не дать воли слезам. Она безуспешно
пыталась успокоиться, но воспоминания теснились в голове... утешения ждать
не приходилось. Потом, по прошествии нескольких часов, покачивание барки и
монотонная песня-перекличка кормчего и рабов-багорщиков стали уже чем-то
привычным. Их ритм постепенно подчинял себе и душу осиротевшей девушки, и ее
тело, и она мало-помалу расслабилась. Тепло летней ночи и спокойствие реки
наконец сумели общими усилиями убаюкать Мару, и она погрузилась в глубокий
сон.

***

Барка причалила к пристани Сулан-Ку на рассвете. Туман кольцами
поднимался с поверхности реки; в лавках и мастерских, выстроившихся вдоль
набережной, открывались забранные ставнями окна: город готовился к началу
торгового дня. Кейок постарался выгрузить с барки паланкин Мары как можно
скорее, пока улицами еще не завладела дневная суета: скоро торговые аллеи
будут кишеть повозками и носильщиками, покупателями и нищими. В считанные
минуты рабы были готовы. Все еще одетая в белую хламиду ордена Лашимы,
несколько помятую за шесть дней путешествия, Мара с усталым вздохом взошла
на свои носилки. Она откинулась на подушки с вышитым символом ее семьи -
птицей шетра - и только сейчас вполне осознала, как страшило ее возвращение
домой. Она даже вообразить не могла просторные помещения большого дома без
оживляющего их громкого голоса Лано или циновки на полу кабинета, не
усеянные свитками, которые так и оставались в беспорядке, когда отцу
надоедало читать хозяйственные отчеты. Мара слабо улыбнулась, вспомнив, с
каким отвращением отец относился к коммерции, хотя и был в ней весьма сведущ
и опытен. Он предпочитал заниматься делами, связанными с военным искусством,
состязаниями и политикой; но Мара не забыла и его слова о том, что для всего
требуются деньги, а потому не стоит ими пренебрегать.
Когда носилки были подняты на плечи рабов, Мара позволила себе облегченно
вздохнуть. Правда, она предпочла бы занавески паланкина из менее прозрачной
ткани: было трудно выносить взгляды крестьян и мастеровых, попадавшихся на
пути в этот ранний час. Сидя наверху тележек с овощами или стоя позади
прилавков с разложенными товарами, они с любопытством рассматривали знатную
госпожу, проплывающую мимо них в паланкине, и ее свиту. Приходилось все
время помнить о необходимости сохранять подобающую осанку, и это оказалось
ужасно утомительным делом. Улицы быстро заполнялись толпой, и продвигаться в
толчее становилось все труднее. Мара погрузилась в размышления; со стороны
она казалась собранной и внимательной ко всему вокруг, на самом же деле
просто не замечала развертывающейся перед ней городской панорамы, которая
обычно вызывала в ней живой интерес.
Торговцы выставляли товары на балконы, расположенные над головами
покупателей, и раздвигали загораживающие их ширмы. Когда продавец и
покупатель кончали торговаться, оговоренная ими плата поднималась наверх в
корзинке, а затем товары в той же корзинке опускались к покупателю.

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ




Россия

Док. 138353
Опублик.: 19.12.01
Число обращений: 0


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``