Глава Минздрава допустила введение четырехдневной рабочей недели в России
ОСТОРОЖНО - ЧУЖИЕ! Назад
ОСТОРОЖНО - ЧУЖИЕ!

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Александр Мееров.
Осторожно - чужие!

-----------------------------------------------------------------------
Донецк, `Донбас`, 1979.
ОСR & sреllсhесk by НаrryFаn, 9 Nоvеmbеr 2000
-----------------------------------------------------------------------

...Бороться с темными силами в человеке
гораздо труднее, чем совершить межпланетное
путешествие.
Станислав Ежи Лец


ПРОЛОГ. ДЕСЯТЬ ГРАММОВ НАДЕЖДЫ

Почтовый ящик был самый обыкновенный. Серый, с тремя дырочками. Если
наклониться, то видно - белеет в них что-нибудь или нет. Тогда можно
открыть дверцу, вытащить конверт, поскорее дойти до своей каморки и
положить его на столик. Не спеша, обязательно не спеша, раздеться, согреть
дыханием закоченевшие пальцы и, наконец, вскрыть конверт.
Три дырочки изо дня в день оставались черными. Вставать по утрам
становилось все трудней и трудней. Денег могло хватить всего лишь на
несколько дней, но и сил, вероятно, хватит ненадолго - они уходят с
каждым-днем. Однако по утрам он все же вставал и отправлялся за своей
дневной порцией провизии - бутылка молока и хлеб. Выходя из дома, он
собирал всю волю, чтобы не взглянуть на серый ящик. Не надо. Это на
обратном пути. Тогда можно будет, придя, положить конверт на шаткий
столик, неторопливо снять изношенный плащ, повесить его на гвоздик...
Каждый день, возвращаясь из лавки, он уже издали смотрел на
пыльно-серый невзрачный ящик. Ящик виден от угла. Оттуда, правда, дырочек
не разглядеть. Белеют или по-прежнему черные?
Отяжелевшие ноги передвигаются медленно, очень медленно. Невмоготу им
нести большое старое тело. Еще два шага. Дырочки уже видны. Черные,
безнадежные. Много дней они остаются черными, и все же каждый раз он
достает ключик, открывает ящик и запускает в него руку. Вытащить ее
обратно тяжело. Еще труднее закрыть непослушными пальцами замок, а ведь
надо еще донести до своей каморки молоко и хлеб. А как будет легко, если
прибавится к этой ноше конверт. Ну сколько он может весить? Десять
граммов, не больше. И тогда... Часто, лежа в холодной постели, он
совершенно ясно представлял себе, как, получив ответ, начнет отогреваться.
Весь. Телом и душой, каждой клеточкой. Можно будет поесть. Не очень сытно,
но так, чтобы почувствовать тепло. В эти, быть может, последние дни самое
важное - тепло. Оно наполнит его тело, и затем...
А если они не поверят, не согласятся? Нет, нет, они поймут... Тогда он
поедет к ним, скажет, где тайник, и снова, пусть в последний раз, ощутит
призывную волну далекого мира... И тут же возникало сомнение: отдать,
открыть тайник, снять вето, стоившее стольких жизней? Впрочем, сил совсем
не осталось. Скоро кончится все... Пусть берут. Ведь он решил это, твердо
решил, когда отправлял письмо... Да, только бы пришел ответ. Он откроет
все, отдаст тайник людям, и пусть люди решат... Пусть все испытают то, что
было доступно немногим... Пусть решают сами...
Пошли дожди. Все сложнее становилось на холодном порывистом ветру
открывать маленький ржавый замок, но он неизменно открывал, не доверяя
трем дырочкам.
Однажды, когда в его обычный час на улице было совсем темно, он встать
не смог. Не встал он и на второй, и на третий день.
Увезли его в морг дней через пять, и равнодушные люди, которые тащили
носилки мимо неприметного серого почтового ящика, не обратили, конечно,
внимания на то, что все три дырочки были белыми.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НОЛАН

Это была трудная ночь. Крэл провел ее без сна, не отходя от гиалоскопа.
Набор данных для очередной настройки генератора вычислительная машина
успевала выдавать за двадцать две минуты.
Запись цифр в журнале.
Новое задание машине.
Вспыхивает лампочка готовности.
Пуск.
Облучение произведено, а на гиалоскопе по-прежнему спокойно мерцают
плавные зеленоватые линии. Крэл снова закладывает программу в машину, и
вскоре опять появляется полоска с цифрами, которые выдало счетно-решающее
устройство, перебрав тысячи возможных вариантов.
Пуск.
Это уже лучше, ближе. Еще и еще подсчеты. Пристрелка продолжается.
Кюветы с живым препаратом сменяются на ленте гиалоскопа. При каждом
последующем облучении отчетливей становятся всплески зеленых линий.
Вот-вот свершится... Еще одно усилие мысли, счастливая догадка, быть
может, просто инстинктивное умение поймать что-то едва уловимое, но
совершенно необходимое - и решение будет найдено. Подтвердится гипотеза, а
тогда... Только не отвлечься, только не упустить! Вот главное. Стоит
немного уйти в сторону, и потеря может оказаться невосполнимой. Множество
комбинаций придется перепробовать вновь и вновь, но будешь только
удаляться от того, к чему подошел так близко...
Кончается запас препаратов. Утром вычислительную машину загрузят
сотрудники других лабораторий...
Пуск, пуск, пуск...
Ночь не прошла даром - с наступлением нового дня Крэла ждала удача.
Он распахнул окна, выходящие в парк, и утро ворвалось в лабораторию.
Раннее, свежее, оно словно награждало его за долгие утомительные вечера,
за бессонные ночи, проведенные в поисках кода излучения. Теперь все было
позади...
Вдруг Крэл испугался - а может быть, только почудилось? Сказалась
предельная усталость, и он желаемое принял за осуществленное? Крэл снова
включил гиалоскоп. Немного подрагивающие пальцы привычно пробежали по
клавишам программного устройства.
Минуты, в течение которых электронный помощник выверял результаты,
казались намного длиннее обычных, повседневных минут... Четко срабатывали
одна за другой группы контроля, вот потухла последняя лампочка на щите,
вот появился яркий зеленый пик на экране. Устойчивый, спокойный.
Да, успех был несомненным. Исследуя процессы, происходящие в организме
насекомых при метаморфозе, Крэл еще несколько лет тому назад подметил
важную закономерность: на ферментативные процессы отдельной особи влияла
не только среда, но и родственные особи. Чем больше их скоплялось, тем
более мощное поле они создавали, способствуя метаморфозу. Крэл не
ограничился описанием удивительного явления, а, изучив характеристики
этого биополя, попытался воспроизвести его искусственно, и теперь...
теперь гипотеза подтверждена в эксперименте. Сомнений быть не могло,
однако молодой ученый решил еще раз повторить опыт. Он уже хотел включить
прибор, но в это время в лабораторию вошел Альберт Нолан.
Никогда он не появлялся в институте так рано.
Не снимая плаща и шляпы, Нолан коротко кивнул Крэлу и сразу прошел к
гиалоскопу.
- Все-таки получилось! - В тоне, каким Нолан произнес это, Крэл
энтузиазма не уловил. Скорее наоборот - досаду.
Нолан устало опустился на стул. Высокий, худой, с обильной сединой в
темных волосах, он всегда казался старше своих лет, а сейчас, понуро сидя
у прибора, выглядел особенно плохо. Крэл никак не мог понять, почему
великолепное завершение его работы, видимо, серьезно огорчило знаменитого
ученого.
Несколько месяцев Крэл, как праздника, ждал дня, когда, наконец, он
сможет показать Альберту Нолану результаты исследований, из которых станет
очевидным - гипотеза подтверждена опытом! Все получилось иначе. Не только
буднично, но почему-то скверно.
В институте Нолан занимал особое, несколько странное положение. Будучи
крупным ученым, он не возглавлял никакого направления, отклонял
предложения занять официальный пост, даже противился избранию в ученый
совет. Работал он много, обычно без помощников, сторонясь всего, не
касавшегося его непосредственно, и предпочитал заниматься отвлеченными,
сугубо теоретическими проблемами. Нолан жил одиноко, держался замкнуто,
внешне сурово. Те, кто знал его давно, говорили, что до катастрофы, во
время которой в лаборатории Арнольдса погибла жена Нолана и его близкий
друг, он был совсем другим. Общительным, радушным и смешливым. Но и теперь
обычная сдержанность Нолана, его замкнутость не отталкивали. К нему
приходили с каждой новой, удачной или никак не получающейся работой, с
трудной задачей. Он обладал редкой способностью давать советы ненавязчиво
и деликатно. Часто у искавшего его помощи оставалось впечатление, будто не
Нолан, а он сам нашел ответ. Толково и быстро, только потому, что высказал
свои сомнения Альберту Нолану, который умел слушать и немногословно, почти
незаметно подсказывать нужное, подчас единственное возможное решение.
Молодые, да и не только молодые ученые института, высшей наградой считали
его похвалу. Оценки Нолана были строги, отзывы скупы и точны. Многие
нетерпеливо и трепетно ждали его суда, работали с надеждой услышать его
лестное заключение, просто ободряющее слово.
Крэл не мог догадаться, почему его успех неприятен Нолану. Впрочем, в
позе-огорченного человека Нолан оставался недолго. Он встал, на лице его
появилась улыбка, которую видели теперь редко, он тихо и очень по-дружески
спросил Крэла:
- Вы рады, вам хорошо?
Крэл медлил с ответом:
- Теперь... Теперь не знаю... Мне казалось... Нет, нет, не может быть.
- Крэл всегда немного терялся в присутствии Нолана, но все же собрался с
духом и спросил: - Вас огорчает удачное завершение моей работы?
От прямого ответа Альберт Нолан уклонился, однако говорил он искренне:
- Это победа, Крэл. Ваша победа. Такая бывает один раз в жизни. А
потом, если даже успех последует за успехом, все будет уже не таким
привлекательным. Я рад за вас. Рад, что выдалось яркое, чистое утро
сегодня.
`О, Нолан, оказывается, даже это заметил`, - подумал Крэл, не ожидавший
от обычно суховатого ученого подобных слов. А Нолан, с присущей ему
манерой изящно, выразительно, будто заново творя каждое неторопливо
произносимое слово, продолжал говорить о том, как хорошо сделать открытие
именно в такое жизнерадостное утро.
- Вы читали книгу Ирола `Опасные открытия`? - Переход показался Крэлу
слишком резким, он не понял, почему Нолан задает этот вопрос, и ответил
неопределенно:
- Просматривал.
- В его книге есть любопытные места. Он, например, приводит перечень
открытий, сделанных учеными, которые не задумывались, для чего конкретно
могут пригодиться их труды. Любое открытие, отмечает Ирол, сколь бы
страшным оно ни оказалось впоследствии, имеет обратную, более светлую
сторону, может при каких-то обстоятельствах стать полезным. Но даже у
Ирола, в его перечне, нет таких открытий, которые никогда не станут
полезными, а могут принести людям лишь много страданий.
- Доктор Нолан, неужели это?.. - Крэл указал на гиалоскоп.
- Да, Крэл, я считаю - оно опасней всех, перечисленных Иролом.
- Но помилуйте, чем и кому может угрожать открытие способа воздействия
на ферментативные процессы при метаморфозе насекомых?
Нолан молчал. Он оперся плечом на оконную раму и смотрел в парк. `Что
имел в виду Нолан?` - старался понять Крэл. Хотелось разобраться во всем
происходящем, оценить отношение Нолана к его теме. Альберт Нолан
безотказно помогал сотрудникам института, делая это с готовностью, однако
только в тех случаях, когда к нему обращались за помощью. Крэл стал
припоминать, что к его работе Нолан, пожалуй, относился несколько иначе.
Лабораторию Крэла он посещал гораздо чаще, чем другие лаборатории, и
всегда по своей инициативе. Нолан постоянно был в курсе проводимых Крэлом
исследований. Вот и теперь он пришел сюда, вероятно зная, что наступает
решающий момент. Пришел, ожидая результата... А может быть, и предвидя,
каким он окажется?..
- Вам известно, Крэл, что ваша тема заказная? - Нолан отвернулся от
окна, выражение его лица было невозмутимо.
- Заказная? Удивительно. Наш сугубо теоретический институт, насколько я
знаю, редко интересует людей, финансирующих отдельные темы.
- А вот вашу, Крэл, финансируют. Нашелся заказчик. Сравнительно
недавно. Уже после того, как вы опубликовали свою работу о биополе,
создаваемом насекомыми. Не случайно вам выделили специальную лабораторию,
оборудовали ее самой совершенной аппаратурой. Ваше открытие ждут, надеясь,
что вам удастся генерировать излучение, стимулирующее синтез ферментов,
нужных при метаморфозе.
- Надеясь?
- Очень. Но заказчики еще не уверены в успехе.
- А вы... Вы были уверены?
- Да.
- Почему?
- Вы шли правильным путем и располагали такой аппаратурой, которой не
существовало двенадцать лет назад, когда я открыл открытое вами сегодня.
- Значит, я... значит, все впустую?.. Но ведь нигде... В литературе нет
ничего подобного!
- Не огорчайтесь, Крэл. Вы работали так, как подобает ученому. Больше
того, сделанное вами намного совершенней сделанного раньше. Это
естественно. Общее развитие науки позволяет решать теперь задачи на
несравненно более высоком уровне. Фактически вы открыли все заново и
сделали это лучше, чем я. Эта победа - ваша.
- Но ведь двенадцать лет назад...
Нолан отошел от окна. Теперь Крэл увидел его лицо. Открытое,
сосредоточенно-спокойное, с глазами прямо и честно смотрящими на
собеседника.
- Да, Крэл, я не опубликовал своего открытия. Я уже тогда понимал, как
оно может быть опасно.


Прошло десять дней с того утра. Крэл почти не виделся с Ноланом. Нолан
уезжал куда-то, потом вернулся, иногда появлялся в институте, и Крэл
встречал его только в коридоре, в вестибюле. Нолан, как всегда, приветливо
отвечал на поклоны Крэла, но разговора не начинал. Одна из встреч, при
которой они тоже не обменялись ни словом, но которая сыграла большую роль
в их отношениях, произошла на совещании у профессора Оверберга,
руководителя института.
В конце месяца, по пятницам, у Оверберга заслушивали отчеты по темам.
Всем, кроме Нолана, это очередное совещание, конечно, не показалось
каким-то особенным. Все шло своим чередом. Каждый из выступавших в течение
десяти, максимум двенадцати минут - таков был порядок, твердо
установленный деловитым и требовательным профессором, - четко докладывал о
проделанной работе, и лишь в исключительных случаях, когда кто-нибудь из
сотрудников института мог сообщить о чем-то уже завершенном или
выдающемся, ему предоставлялось дополнительное время.
Крэл уложился в восемь минут.
Профессор Оверберг с явным неодобрением выслушал его отчет.
- Попытки подобрать код излучения непозволительно затянулись. Вы
согласны, Крэл? - Крэл молча кивнул, а профессор довольно обстоятельно,
хотя и немногословно перечислил, какие именно условия были созданы
дирекцией для молодого ученого, и закончил:
- Времени ушло слишком много. Особенно на проверку последней серии
облучений. Сколько вам нужно еще?
- Я попытаюсь... попытаюсь в течение ближайших двух... трех месяцев...
- Двух, - отрезал директор.
- Хорошо.
Вот только тогда, стараясь сделать это незаметно, Крэл посмотрел на
Нолана. По лицу Нолана невозможно было определить, какое впечатление на
него произвел поступок Крэла.


Конец недели Крэл обычно проводил в Асперте. Ехать туда приходилось
долго: электропоездом, затем автобусом. Крэл попадал в пансионат только
поздно вечером, однако мирился с этим неудобством. Его привлекала
дешевизна уютного пансионата, красота гор, окружающих маленькую долину, и
прелесть кристального синего озера у самого Асперта. Тихий захолустный
поселок обладал еще одним преимуществом, которое Крэл особенно ценил: в
Асперте можно было отдохнуть, не рискуя встретить кого-нибудь из знакомых.
Но однажды, вскоре после совещания у Оверберга, в один из субботних
вечеров, такая встреча все же произошла. Совершенно неожиданная, она и
насторожила Крэла, и обрадовала.
Наступила ночь. Прохладная, безветренная. На террасе, обращенной к
горам, за маленькими, на двоих, столиками народа было немного. Кто-то
потягивал коктейль, кто-то склонился над шахматной доской. Под низкими,
разноцветными абажурами, стремясь к свету, роилась мошкара, незлобивая
здесь, в предгорьях, плохо приспособившаяся к отсутствию ночного тепла.
Горы были совсем близко, но они не теснили приветливую долину, а,
казалось, защищали ее от неспокойного мира. Крэла всегда тянуло в горы.
Лейкемия в последние годы донимала все больше, а в Асперте ему становилось
значительно легче, Асперт давал зарядку на неделю. Как-то сами собой
уходили повседневные тревоги. Волнения, возникшие внизу, в столице, здесь,
под боком у вечных исполинов, представлялись незначительными, легко
преодолимыми. Однако в последнее время даже привычный отдых в горах плохо
помогал отключиться от настойчивой, постоянно беспокоящей мысли: `Как
распорядиться открытием?`
В Асперте - там уже погасли огни, - на островерхой колоколенке пробило
одиннадцать. Кофе остыл, книга лежала закрытой - сосредоточиться мешала
будоражащая джазовая музыка, которая непрестанно лилась из репродукторов,
- и Крэл уже собрался встать, как вдруг у столика появился Альберт Нолан.
- Можно? - Нолан показал на свободное место.
Крэл впервые встретился с Альбертом Ноланом вне института и
почувствовал некоторую скованность, неловкость в его присутствии. Прежде
всего удивительным показалось, почему Нолан приехал в Асперт, хотя обычно
он отдыхал в более комфортабельных местах. Случайно это или намеренно?
Крэла всегда тянуло к Нолану, он ценил каждую возможность общения с
этим обаятельным и утонченным человеком. Часто хотелось, прервав деловую
беседу, вызвать на разговор, совсем не касавшийся работы, но мешала
суховатость Нолана, казалось, оберегающего в себе что-то потаенное,
недоступное.
Нолан сел за стол и заказал ужин. Говорил он непринужденно, остроумно,
и Крэл увидел в нем совершенно не знакомого человека. Такого, каким его не
знали в институте.
Так начались встречи в Асперте. Отношения их сделались несколько
странными. В институте ни слова о вечерах, проведенных в пансионате, а в
Асперте - о делах институтских. Сначала этот безмолвный уговор казался
Крэлу естественным, но вскоре неторопливые рассуждения профессора о
новеллах Тенеллана стали раздражать его, и он прервал игру:
- Остался месяц.
Нолан сразу понял Крэла и замолчал, сосредоточенно раскуривая свою
длинную, удивительно приятную по форме трубку. Потом достал изящный узкий
конверт и протянул Крэлу. На конверте, запечатанном перстнем Альберта
Нолана, тонким пером было написано: `Доктору Арнольдсу`. И все.
- Я это приготовил для вас, Крэл. Может случиться, что в институте... -
Нолан, видимо, с трудом подыскивал подходящее слово, - в институте ваша...
медлительность покажется подозрительной, и вас уволят. В этом случае,
разумеется, получить работу будет очень трудно. Вот тогда, если хотите,
поезжайте к `старику`. Он возьмет вас к себе...
- Как, это тот самый Арнольдс?
- Да, тот самый, - понимающе улыбнулся Нолан.
Крэл едва пришел в себя: ведь попасть к `старику`, в его знаменитую,
известную всему миру школу-лабораторию - это значило получить огромные
возможности для работы, это давало такую обеспеченность, какой мог
позавидовать любой ученый. Это предвещало славу!
- Не могу! - Крэл возвратил конверт Нолану. Нолан оставался внешне
спокойным, он только зачем-то стал разжигать непотухавшую трубку, а Крэл
продолжал уверенней. - Сделать так, как предлагаете вы, поступиться
честью? Нет, нет...
Нолан резко выпрямился в кресле. Крэл смешался и заговорил совсем тихо:
- Я не хотел вас оскорбить, поверьте, но утаить открытие?.. Как можно!
Ведь все нужное для работы мне предоставлял институт, я получал деньги и
вдруг не отдам то, за что мне уже заплатили... Но, разумеется, главное в
другом. Прежде всего я - ученый, и, следовательно, сделанное мною
принадлежит не мне одному.
Было поздно. Взошла луна. Теперь она освещала не только вершины
Навреса, а и спокойное море тумана, надежно укрывавшего спящий внизу
Асперт. Сейчас поселок казался погруженным в тихие воды, замерзшим,
сказочным. На террасе над столиками одна за другой гасли разноцветные
лампы. Нолан, помешивая остывший кофе, несколько раз повторил непонятную
для Крэла фразу - `Опять все та же дилемма`.
- Кому должно принадлежать открытие? - спросил Нолан. Спросил не у
Крэла, а скорее у кого-то неведомого, кто в состоянии был бы ответить. -
Кому отдать то, во что вложен ум, душа, наконец, жизнь? Тому, кто
заплатил? А может быть, гораздо выше, значительней и безмерно ценней
именно то, что купить нельзя, - творчество? Кто же, кроме самих ученых,
вправе распоряжаться этим?
Крэл впервые увидел, что Нолан, мнение которого обычно воспринималось
окружающими как нечто безапелляционное, сам ищет, пытаясь решить задачу,
сложную даже для него. Крэл уже справился со смущением, старался
противиться внутренней силе Нолана, огромному влиянию, какое он всегда
умел оказывать на собеседника, и вопрос задал твердо:
- Неужели и вы разделяете заблуждение тех ученых, которые считают, что
наука должна, вернее, может стать над или вне политики?
- Ответить на это трудно. Да, я считаю, что ученые могут много. Очень
много, и я надеюсь... А вот порой... Я устал, слишком устал, и, может
быть, поэтому мне иногда представляются тщетными все наши усилия. Но я
креплюсь... Знаете, Крэл, я не люблю бесплодно терзаться по поводу зол
нашего плохо устроенного мира и не принадлежу к числу тех ученых, которые
негодуют, возмущаются, просто в ужас приходят, когда их открытия вдруг -
какая наивность! - политики используют для того, чтобы мир наш, и без того
устроенный плохо, сделать еще страшней, еще отвратительней. Совесть у
таких ученых очень чувствительна, стремление быть объективными безудержно.
Совесть они успокаивают в доверительных беседах с единомышленниками,
объективность проявляют, время от времени подписывая какое-нибудь
очередное воззвание, и... и усердно продолжают плоды трудов своих
вкладывать в пасть чудовища, именуемого милитаризмом. Разве это не
отвратительно, разве вы, Крэл, хотите поступать так же?
- Разумеется, нет. Но мне хочется понять, почему ученые - я говорю о
честных ученых, - все же продолжают насыщать чудовище, что побуждает их к
этому?
- Только одно, - быстро ответил Нолан, - только одно: радость
творчества, неукротимое стремление создавать. Считается аксиомой: голод `и
любовь движут людьми. Совершенно верно, но этого мало. Человек прежде
всего созидатель, а ученые - наиболее характерная в этом отношении резко
выраженная часть человеческого общества. Самое сильное, ни с чем не
сравнимое удовлетворение они получают в процессе созидания, в творческом
процессе, то есть открывая новое. А дальше получается совсем просто:
сделанные учеными открытия входят в мир и начинают существовать уже
независимо от ученых и даже от тех, кто стремится овладеть открытиями...
Вот только те открытия, которые не делают мир чище и лучше, рождаться не
должны. А если они и возникают, то их надо...
- Убивать или прятать? Пожалуй, это наиболее легкий путь. Особенно если
иметь этакий универсальный критерий, позволяющий безошибочно ставить штамп
- `опасно`! А кто возьмет на себя ответственность и смелость решать, какое
открытие можно отдавать людям, а какое следует убить, как только оно
родилось? Я думал: способен ли я на это? Нет. Не могу. А в данном случае я
не только не счел себя вправе принимать решение, но, к стыду своему,
впервые в жизни задал себе вопрос: кому нужны мои работы? Согласитесь,
решить, сколь опасно открытие, можно только при условии, когда известно,
кого именно открытие может заинтересовать.
Крэл пытливо посмотрел на Нолана, ожидая, что он хотя бы теперь
приподнимает завесу. Нолан молчал.
- Я мучился все эти недели. С того момента, когда вы пришли ко мне
утром... Вам нельзя не верить, но поймите... Словом, я должен был
разобраться во всем этом... Забросил-опыты - мне противно стало
прикасаться к гиалоскопу - и начал поиски. С энтомологии, конечно.
Казалось, уж если научился влиять на ферментативные процессы при
метаморфозе, то где же как не у энтомологов разыскивать вероятного
заказчика. Таковых не обнаружилось. Тогда пришлось расширить круг поисков,
влезть в области самые разные, вплоть до пищевой промышленности и
технологии производства парфюмерных отдушек, понадобилось даже обратиться
к патентной литературе, изучить спрос, стараясь выявить, кого может
заинтересовать новый способ синтеза ферментов. Ничего. Еще вчера, копаясь
в библиотеке Медицинской академии, я пытался найти что-то такое, что могло
бы подсказать мне: открытие нужно, имеет практический интерес. Но даже
отчаявшись, я помнил ваши слова - тема заказная. Кто же заказчик? Узнать
об этом в институте...
- В институте заказчик не известен никому, кроме доктора Оверберга.
- И вас, конечно.
- Я знаю о нем не потому, что работаю у Оверберга.
- Потому что занимались этим раньше?
- Если хотите - да!
Нолан решал трудную задачу. Дело зашло слишком далеко. Молодой человек
не захочет, - да Нолан на это` и не рассчитывал, - не будет слепо
следовать его желаниям. Значит, Крэла надо посвятить в тайну. Вправе ли он
это сделать? Таков, как Крэл, не ограничится пассивной ролью, ринется в
борьбу или не найдет в себе сил, окажется слишком слабым для столь
серьезного испытания. Тогда, не исключено, еще одна жертва, может быть,
бесполезная... А что, если бы это был его сын?.. Нолан едва понимал Крэла,
а тот продолжал говорить горячо, уже этим показывая, что не останется
беспристрастным и, наверно, окажется смелым.
- Вы поставили передо мной дилемму: скрывать или не скрывать. Считая
открытие опасным, вы насторожили меня. Что оставалось делать? Да, я уже
задержал ход событий. Оверберг дал мне два месяца сроку, - напомнил Крэл.
- Остался один. Не так много времени, чтобы изменить свои убеждения. Я
всегда был уверен: опасных открытий не существует, а есть опасные способы
их применения. И еще одно. Мне кажется, чем значительней открытие, тем
ярче проявятся обе его стороны.
Нолан опустил веки и медленно потер указательным пальцем висок.
- Вы правы, - Нолан все еще сидел, сомкнув веки, и Крэл немного
наклонил абажур. Свет не мешал теперь Нолану. Он открыл глаза и положил
сухую, горячую ладонь на руку молодого человека. - Хорошо сказано: ярче
проявятся обе стороны. Хорошо... Но, дорогой мой, вы мыслите, и это,
конечно, естественно, категориями земными, думаете об открытии, сделанном
человеком и касающимся только человека. Но учтите: открытое нами - мной
двенадцать лет назад, вами теперь - способно, в конечном счете, повлиять
на общее состояние биосферы нашей планеты, способно разбудить силы,
которые, быть может, окажутся враждебными человеку, чуждыми Земле.
Крэл ожидал всего, только не этого. Никогда ему не приходила в голову
мысль, что капелька пробужденного им в гиалоскопе фермента при каких-то
условиях может вызвать явления глобального порядка. А Нолан продолжал:
- Но главное не в этом. Решая вопрос, будить ли эту силу, мы должны
учитывать и другое: сумеем ли сдержать то страшное, что еще живет в людях?
Нолан поднялся, рассеянно оглядываясь. Терраса была пуста. Кроме их
столика, нигде не горели теплые огоньки ламп. Звездная ночь выдалась не по
сезону холодной, и он зябко стянул на груди борта пиджака. Крэл понял, как
измучен Нолан, как трудно ему сейчас. Захотелось быть участливей, сказать
о своей готовности помочь, но не то от смущения, не то из-за ложного
стыда, он так и не сумел произнести нужных в такую минуту слов. Да этого и
не потребовалось. Нолан, словно что-то внезапно распрямилось в нем, опять
ожил, стал привычно подтянутым и уже ясными, чуть задорными глазами
смотрел на собеседника.
- Значит, искали, говорите? Пытались установить, кто заказчик. Не
нашли?
- Не нашел.
- Вы получаете ежемесячный энтомологический справочник?
- Да, конечно.
- Просматриваете его внимательно?
- Если говорить откровенно - нет, - немного помедлив, ответил Крэл и
подумал, что Нолан не упускал ничего, учитывал в его работе, даже
частности.
- Вы не пытались, Крэл, обстоятельней заняться энтомологией?
- Пытался, - вздохнул Крэл. - Безуспешно. Если бы удавалось вызывать
сдвиги синтеза фермента при облучении каких-нибудь других животных, я бы
вовсе оставил возню с насекомыми. Терпеть не могу насекомых. Любых. Все
они вызывают у меня гадливое чувство, а некоторые, признаться стыдно,
отвращение, порой просто боязнь.
- Ну что же, это естественно, - медленно ответил Нолан, - и даже в
какой-то степени подтверждает правоту Ваматра.
- Ваматра?.. Очень знакомое имя. Кажется, энтомолог?
- Совершенно верно.
- Теперь я вспоминаю - несколько лет назад мне попадались его статьи, а
потом я уже не встречал их. Он умер?
- Как вам сказать?.. Для меня... Нет. Он жив, не подвергся, как Эльда,
влиянию этих страшных существ... Уцелел.
- Так, значит, он?.. - Крэл осекся, почувствовал, что его вопрос может
быть неприятен Нолану, всегда уклонявшемуся от разговоров о катастрофе, о
гибели близких. И в самом деле, Нолан сам поспешил задать вопрос Крэлу:
- А вы не задумывались, почему только у насекомых можно вызвать сдвиги,
получить совершенно необычные типы ферментов? Впрочем, вам, как биофизику,
трудно было бы разобраться во всем этом. И все-таки без энтомологии, Крэл,
вам, пожалуй, не обойтись. Разумеется, если вы... Пойдемте.
Они поднялись на этаж, где были их номера. Нолан дышал тяжело, но
одышка была вызвана скорее волнением, чем необходимостью преодолевать
довольно крутую лестницу.
- Зайдите, пожалуйста, ко мне на минутку. - В номере Нолан вынул из
портфеля пакет и передал его Крэлу. - Здесь статья Ваматра. Она написана
им вместе с доктором Бичетом... Бичет... Бичет не уцелел, погиб, как и
Эльда... Прочтите. Статья нигде не опубликована, хотя написана тогда, еще
до несчастья.


Работа Ваматра и Бичета увлекла Крэла. Гипотеза их была настолько
сумасшедшей, что могла показаться гениальной. Поначалу Крэл не без труда
пробирался через дебри энтомологических определений и описаний, но
выводы... Выводы, сделанные Ваматром и Бичетом, заставили Крэла
перечитывать их работу вновь и вновь. Теперь он уже совсем иначе
воспринимал описания, раньше казавшиеся многословными, излишне подробными.
Крэл стал понимать, что в каждом разделе обстоятельной статьи авторы очень
умело приводят доводы, помогающие уверовать в их гипотезу. Педантично,
вместе с тем совершенно по-новому открывают читателю мир насекомых.
Мир этот огромен. Больше миллиона видов! Цифра внушительная, однако
впечатляла не она, а сопоставление, иллюстрирующее статью: `Видов мух в
одной только Франции больше, чем видов всех млекопитающих, населяющих
земной шар, причем мухи разных видов отличаются одна от другой в большей
степени, чем мышь от слона`.
Не меньше 80% видов животных - насекомые!
Только одна пятая часть приходится на всех остальных.
Крэл никогда раньше не задумывался над этими цифрами. Выходило,
что-человек живет в мире насекомых. Они проникли всюду, заполнили весь
мир, однако... не стали главенствующими на Земле.
Ваматр и Бичет не только обосновали сделанное ими заключение, но и
показали, каким путем пришли к нему. Начали они свои исследования,
занявшись вопросами `социологии` высших насекомых. Здесь еще сомнения и
поиск: `а может быть, насекомые - это неудавшийся эксперимент природы?
Может быть, ставка жизни на Земле делалась на них, а не на человека?!` Их
не миновало увлечение, свойственное многим энтомологам, которые, наблюдая
общественных насекомых, старались найти сходство между `цивилизациями`
насекомых и цивилизацией, созданной человеком. Вскоре они, как и другие
ученые, пришли к выводу, что `логика насекомых.` совершенно отлична от
нашей логики. И вот первый, пожалуй, фундаментальный вывод, сделанный в
результате долгих наблюдений и тщательно поставленных опытов: `Мы различны
по самой своей природе`. Почему?..
И снова исследования, теперь предпринятые для изучения психики этих
загадочных для человека существ. `Да, насекомые подчинены общему закону
развития в сторону повышения уровня психики. Но на этом пути встретилась
одна серьезная помеха - размеры насекомых. Насекомые так малы, что у них
неизбежно должны существовать ограничения в числе нервных элементов. Как
обойти это препятствие? В какой-то мере задачу решили _общества_ насекомых
- _переплели в одно целое крошечные индивидуальные мозги_, способами, в
тайну которых человек только начинает проникать. Так, у насекомых,
например, муравьев, создалась основа для головокружительного взлета:
развилось земледелие, скотоводство, сбор и создание запасов
продовольствия, возникли войны.
А затем все остановилось. В чем дело? Ведь, казалось бы, оставалось
сделать один только шаг. Но насекомые продолжают стоять на месте...
Миллионы лет... Кто знает, не пошло ли все по иному пути на других
планетах?..` К этому выводу пришел Реми Шовен. А Ваматр и Бичет? Они
рискнули пойти дальше. Работы Реми Шовена, несомненно, помогли им
сформулировать гипотезу, так как они приводят в своей статье его слова об
обществе насекомых: `Здесь мы сталкиваемся с посрамлением всяческих
теорий. Может быть, пределы нашей планеты и нашей науки слишком
ограничены. Если бы нам были известны пути, по которым развивается жизнь в
других точках Вселенной, эта проблема, несомненно, показалась бы менее
запутанной`.
Узел этот разрубили Ваматр и Бичет. Показав, как мало насекомые имеют
генетических связей с другими представителями живого мира планеты, изучив
все, что может подтвердить их гипотезу, они пришли к заключению, что
насекомые _чужие_!
`Да, бесспорно, - говорилось в статье, так и не увидевшей свет, - на
нашей планете жизнь зародилась и развивалась. Уже теперь ученые могут
проследить, как разрастались ветки земного древа жизни, могут показать,
как шла эволюция. Но все ли ветви? А не стоят ли насекомые особняком
этаким загадочным и совсем не похожим на это дерево кустом, а может быть,
даже не кустом, а цепкими лианами, оплетающими, пронизывающими все живое в
своей борьбе за место на непривычной планете? Насекомые и родственны
нашему миру, как родственны между собой углеродистые существа, в каких бы
мирах они не зародились, и вместе с тем уж очень отличны от того, что не
входит в их особую, во многом таинственную группу жизни`.
И авторы делают вывод: `Можно предположить, что каким-то путем,
например с метеоритами, на Землю попали зародыши. Они не нашли у нас
подходящих для себя условий, не смогли развиться полностью, достичь
высших, может быть, даже разумных форм, каких достигли на своей планете, а
лишь распространились беспредельно и проявили некоторые необычные
свойства, порой ставящие в тупик земных ученых`.
Множество примеров приводят энтомологи, подкрепляя свою мысль об
исключительности этого класса живого, убеждая, что насекомые действительно
стоят особняком от растений и животных. И авторы идут дальше: `Две жизни у
насекомых: одна - которую они вели у себя, на родной им планете, другая,
которую они вынуждены вести здесь, на Земле, представляя собой
промежуточную стадию, так и не достигшую на чужбине нужного развития`.
Отсюда очень логичной представляется их догадка: `А что, если создать
условия, близкие к господствующим на той, гипотетической планете, родине
этих странных и очень жизнеспособных пришельцев? Попытаться искусственно
воспроизвести среду, в которой некоторые виды насекомых развивались бы так
же, как в породившей их среде?` И дают ответ: `Тогда появятся новые формы,
которые, постепенно усложняясь, (недаром для насекомых - и только для
насекомых! - характерен метаморфоз: яйцо-личинка-нимфа-имаго), дойдут до
той формы, которая существует в далеком от нас мире. А что, если она
главенствует там?` Ваматр и Бичет широко и смело использовали право ученых
прибегнуть к фантазии, этому ядру всех открытий: `Что, если эта форма
проявит свойства еще более удивительные, чем у известных нам насекомых,
такие, о которых мы не имеем никакого представления? Существа эти,
развившись в подходящих условиях, будут обладать более тонкими и
эффективными способами воздействовать друг на друга` - и тут же ставили
вопрос: `А может быть, и на другие виды животных?` Это уже настораживало.
Предположений в статье высказывалось много, но одно, самое
фантастическое, произвело на Крэла особенное впечатление.
Способность насекомых общаться между собой, преодолевая огромные
расстояния, общеизвестна. Что, если новые существа проявят эту способность
в неизмеримо большей степени? Что, если их чувствительность окажется
настолько большой, что они способны будут получать биосигналы из своего
мира? Не откроет ли это для ученых возможность снестись с далеким, не
известным Земле миром?..
Человеку свойственно увлечение необыденным. Пытливый по природе своей,
он еще в далекую пору первых попыток осмыслить окружающий его мир
стремился разгадать тайны, но не отчаивался, нужно сказать. Живя в мире
тайн, любил таинственное, а то и приумножал его, творя причудливые
легенды, сказки, фантазируя вдохновенно, подчас неповторимо. С развитием
рационалистического мышления мир тайн и непознанного сжимался, и, наконец,
теперь, в наш век, мы думаем, что уже вошли в него, познали, освоили и
держим Вселенную на ладони. Так ли это? Пожалуй, нет. Мир еще полон
загадок, и нередко то, что представляется уже объясненным, на поверку
оказывается таинственным. При умении взглянуть на явления по-новому,
зачастую становятся непонятным окружающее нас, давно привычное.
Стремление соприкоснуться с непознанным и заставило Крэла не
ограничиться статьей Ваматра и Бичета, а обратиться к трудам других
энтомологов. Вскоре он с огромным удовлетворением выискивал в них
различные подтверждения идей, высказанных в статье. Крэл теперь совсем
по-иному перечитал все, начиная от Реомюра, Линнея и Дарвина до Карпентера
и Шовена. Некоторые места в их работах поразили Крэла: их наблюдения порой
самым лучшим образом подкрепляли оригинальную гипотезу.
Крэл прочел, например: `Особенно сильно поражает нас в истории
насекомых их громадный геологический возраст. В мезозойскую эру, когда
млекопитающие, владычествующие ныне на суше, еще были мелки и только
начинали борьбу за свое существование, а гигантские пресмыкающиеся, затем
и вовсе вымершие, господствовали над миром, - насекомые тех самых высших
отрядов, которые живут и в наши дни, уже летали в воздухе... Мы знаем, что
в Девонском и даже Силурийском периодах уже жили крылатые насекомые (350
миллионов лет назад!)... Мы считаем горы символом вечности и говорим о
несокрушимости скал, между тем даже самые новейшие отряды насекомых
древнее, чем, предположим, меловые обрывы Южной Англии. Крылатые насекомые
порхали уже по берегам озер, на дне которых накапливались, обломок за
обломком, гальки и песчаники палеозойских отложений... Гуляя по холмам, мы

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ



Док. 128721
Опублик.: 20.12.01
Число обращений: 0


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``