Экс-депутат рады рассказал о последствиях блокады Крыма для Украины
НАСЛЕДИЕ ЗВЕЗД Назад
НАСЛЕДИЕ ЗВЕЗД

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Клиффорд САЙМАК

НАСЛЕДИЕ ЗВЕЗД


1

Одним из любопытных обычаев, возникших после Катастрофы, является
создание пирамид из головных кожухов роботов, точно так же, как древние
азиатские варвары воздвигали пирамиды из человеческих голов, позже
превращавшихся в черепа, чтобы ознаменовать сражение. Хотя этот обычай не
распространен повсеместно, по свидетельству торговцев, его практикуют
многие оседлые племена. Кочевники тоже складывают пирамиды из кожухов
роботов, но лишь в особо торжественных случаях. Обычно эти кожухи хранят в
священных ящиках, и, когда племя движется, их перевозят на телегах во
главе колонны, оказывая им подобающие почести.
В целом можно полагать, что это увлечение мозгами роботов является
напоминанием о торжестве человека над машиной. Но очевидных свидетельств
нет. Возможно, что симметричные формы кожухов оказывают определенное
эстетическое воздействие. А может быть, их сохраняют как символическое
свидетельство о вещах, созданных человеком технологической эры. Они очень
прочны и сделаны из волшебного металла, противостоящего и времени, и
погоде.
Из Уилсоновской `Истории Конца Цивилизации`.

2

Томас Кашинг всю вторую половину дня окучивал картофель на узкой
полоске земли между рекой и стеной. Земля была хорошо возделана. Если не
поразит какая-нибудь непредвиденная болезнь, если не ограбит ночью
какое-нибудь бродячее племя, если не выпадет другого зла, урожай составит
много бушелей. Кашинг немало поработал, чтобы вырастить этот урожай. Он
ползал на четвереньках меж скалами, сбивая картофельных жуков маленькой
палочкой, которую держал в одной руке, а другой подставляя корзину. Жуков
нужно было поймать, чтобы они не расползлись вновь. Он ползал на
четвереньках по рядам, мышцы его болели, а безжалостное солнце палило его
так, что начинало казаться, будто вместо воздуха теперь повсюду
раскаленная пыль. В перерывах, когда корзина чуть не до верху наполнялась
копошащимися жуками, он отправлялся на берег реки, сначала обозначив
место, где остановился, воткнув палку в землю; затем, сидя на корточках,
высыпал содержимое корзины в реку, яростно тряся ее, чтобы выбросить
цепляющихся жуков, отправляя их в путешествие, которое мало кто из них
переживет; а тех, кто выживет, река унесет далеко от его картофельного
поля.
Иногда он мысленно разговаривал с ними. Я не хочу вам вреда, говорил
он им, я так поступаю не по злобе, а чтобы защитить себя и своих близких,
чтобы вы не ели пищу, на которую рассчитываем мы. Извинялся перед ними,
объяснял им, чтобы отвратить их гнев, как древние доисторические охотники
извинялись и объяснялись с животными, которых убивали для еды.
В постели перед сном он снова думал о них, снова видел их -
золотистую накипь, брошенную в водоворот и быстро уносимую к судьбе,
которой они не понимали, не знали, почему их постигала такая судьба,
бессильные предотвратить ее, не способные спастись.
Утопив их в реке, он снова возвращался к рядам, снова собирал жуков,
чтобы предать их такой же судьбе.
Позже, когда прекратились дожди и солнце безжалостно жгло с
безоблачного голубого неба, он таскал ведра с водой на коромысле, чтобы
утолить жажду растений; день за днем брел он от реки к полю, выливая воду
и снова возвращаясь к реке - бесконечный напряженный труд, чтобы растения
процветали и чтобы был запас картофеля на зиму. Существование, думал он, и
выживание, купленные такой дорогой ценой. Бесконечная борьба за выживание.
Совсем не так, как в те древние дни, о которых писал Уилсон, дрожащими
пальцами пытаясь воссоздать прошлое, исчезнувшее за несколько столетий до
того, как он поднес перо к бумаге. Вынужденный жестоко экономить, Уилсон
писал на обеих сторонах каждого листочка, не оставляя полей, не оставляя
белых мест вверху и внизу. И всегда мелким, болезненно мелким и скупым
почерком - в попытке вместить как можно больше слов, теснящихся в мозгу.
Мучаясь над тем, что история, описываемая им, основывается больше на мифах
и легендах, чем на фактах. Этого невозможно было избежать, потому что
факты почти не сохранились. Но Уилсона вело убеждение, что факты все же
существовали до того, как были забыты. И он писал, мучаясь над обширностью
мифов и легенд и все время задавая вопрос: `Что я должен записать? Что
должен опустить?` Потому что он не мог записать все, кое-что приходилось
опускать. Миф о Месте, откуда уходили к Звездам, он опустил.
Но хватит об Уилсоне, говорил себе Кашинг: ему пора возвращаться к
окучиванию, прополке. Сорняки и жуки - враги. Отсутствие дождя - враг.
Слишком жаркое солнце - враг. Не только он считал так. Были и другие,
возделывавшие крохотные поля зерна и картофеля вверх и вниз по реке вблизи
стен, чтобы иметь хоть какую-то защиту от грабителей.
Он окучивал всю вторую половину дня, и теперь, когда солнце скрылось
за утесами на западе, он сидел на корточках у реки и смотрел на воду. Выше
по течению, примерно в миле, виднелись каменные быки разрушенного моста;
кое-какие детали моста сохранились, но перейти по нему через реку нельзя.
Еще выше по течению виднелись две большие башни - жилые сооружения,
которые в старых книгах называются небоскребами. Похоже, что было два типа
таких строений: обычные небоскребы и небоскребы для престарелых. Кашинг
мельком удивился такому различию. Сейчас этого нет. Нет разницы между
старыми и молодыми. Те и другие живут вместе и нуждаются друг в друге.
Юные дают силу, старики - мудрость, они действуют вместе с пользой для
всех.
Он сам испытал это, когда впервые пришел в университет и был принят
под покровительство Мости и Нэнси Монтрозами; со временем это
покровительство перестало быть формальным; он жил с ними и став в сущности
их сыном. За последние пять лет он стал частью университета, как будто в
нем был рожден. И он наконец познал счастье, которого лишен был в детстве.
Теперь, сидя на берегу реки, он признавался себе, что это счастье стало
источником тревоги. Преданность пожилой чете, которая приняла его и
сделала частью себя, окрасилась ощущением вины. Он многое получил за эти
пять лет - он научился читать и писать, познакомился с книгами, рядами
стоявшими на полках библиотеки; он научился лучше понимать окружающий мир,
каким он был раньше и каким стал теперь. В безопасности за стенами он
получил возможность думать, работать над собой. Но он все еще не знал,
чего он в сущности хочет.
Он снова, в который раз, вспомнил тот дождливый день ранней весны,
когда он сидел за столом среди библиотечных стеллажей. Он уже забыл, что
делал тогда, - вероятно, просто сидел и читал книгу, чтобы вскоре вновь
поставить ее на полку. Но он с поразительной ясностью вспомнил тот момент,
когда открыл ящик стола и обнаружил там стопку листочков - чистых листов,
вырванных из книг, исписанных мелким экономным почерком. Он помнил, как
сидел, замеров от удивления, потому что понял, кто написал это. Он много
раз перечитывал историю Уилсона, и теперь у него не было ни малейшего
сомнения, что это записки Уилсона, лежащие здесь в столе много лет после
того, как они были написаны.
Дрожащими руками он извлек из ящика листки и положил их на стол.
Медленно читал их в убывающем свете дождливого дня и находил материалы,
знакомые ему и вошедшие в историю. Но была страница, - точнее полторы
страницы, которые не были использованы - это был миф, настолько
несообразный, что Уилсон, должно быть, решил не включать его, миф, о
котором Кашинг никогда не слышал и, как он узнал позже путем осторожных
расспросов, не слышал никто.
В записях говорилось о Месте, откуда уходили к Звездам. Место это
находилось где-то на западе, хотя точного указания не было, просто `на
западе`. Все это звучало очень туманно и походило на нелепую выдумку. Но с
того самого дня сама невероятность этого мифа захватила Кашинга и не
оставляла его.
За широким разливом реки возвышались крутые утесы, увенчанные
группами деревьев. Река с громким плеском проносилась мимо, и в ней
чувствовалась огромная сила, способная на своем пути снести все. Мощная
штука, эта река, ревнивая и злая, хватающая все, до чего может дотянуться:
древесный ствол, лист, стаю картофельных жуков или человека. Глядя на
реку, Кашинг вздохнул, ощутив угрозу. Хотя почему он должен ее
чувствовать? Здесь он дома. Это ощущение угрозы - лишь временная слабость.
Уилсон, подумал он. Если бы не эти полторы страницы записок Уилсона,
он бы ничего подобного не ощущал. А может, нет? Только ли дело в записках
Уилсона? Может, дело в стремлении бежать из этих стен, и вернуться к ничем
не сдерживаемой свободе в лесах?
Он гневно сказал себе, что просто одержим Уилсоном. С того момента,
как он прочел его историю, этот человек овладел его мыслями и никогда их
не оставлял.
Как это было, подумал он, почти тысячу лет назад, когда Уилсон
впервые принялся за работу? Шептали ли листья за окном на ветру? Оплывала
ли свеча? (В его представлении, писали всегда при свечах). Кричала ли
снаружи сова, высмеивая задачу, которую поставил перед собой человек?
Как это было с Уилсоном в тот вечер в отдаленном прошлом?

3

Я должен писать ясно, сказал себе Хирам Уилсон, так, чтобы читать
можно было спустя много лет. Я должен аккуратно писать и точно
рассчитывать, и что самое важное, я должен писать мелко, потому что у меня
нет бумаги.
Я хотел бы, подумал он, чтобы у меня было больше фактов, чтобы меньше
я зависел от мифов, но я должен утешаться тем, что историки прошлого
опирались на предания. Хотя мифы - это романтические сказки, родились они
из фактов.
Порыв ветра из раскрытого окна поколебал пламя свечи. На дереве за
окном пронзительно закричала сова-сипуха.
Уилсон обмакнул перо в чернила и записал близко к краю страницы, так
как должен был экономить бумагу.

`Рассказ о тех потрясениях, которые привели к концу Первую
Человеческую Цивилизацию (надеюсь, что будет и вторая, потому что то, что
у нас есть сегодня, это не цивилизация, а анархия). Написан Хирамом
Уилсоном из университета в Миннесоте на берегу реки Миссисипи. Рассказ
начинается в первый день октября 2952 года`.

Он отложил перо и перечел написанное. И добавил, неудовлетворенный:

`Сведения собраны из все еще существующих древних книг, а также
древних мифов, фольклора и устных преданий, из которых автор пытался
извлечь зерна истины`.

По крайней мере, подумал он, я честен. Читатель предупрежден. Я могу
ошибаться, но все же старался писать правду.
Он снова взял перо и продолжал писать:

`Несомненно, некогда, примерно пятьсот лет назад, на Земле
существовала развитая технологическая цивилизация. Ничего действующего от
нее не сохранилось. Машины и технология были уничтожены, вероятно, в
течение нескольких месяцев. Уничтожались и книги по технологии, а из
других книг вырывались страницы, где были ссылки на технологию. По крайней
мере так было в нашем университете, но мы предполагаем, что так было
везде. То, что сохранилось, дает лишь самые общие сведения о технологии и
науке, которые ко времени уничтожения казались настолько устаревшими, что
не представляли угрозы, и им позволили сохраниться. Из этих отрывочных
упоминаний мы можем представить себе ситуацию, но у нас не хватает
информации, чтобы узнать технологию в полном объеме и определить ее
влияние на цивилизацию и культуру. Старые планы университетского городка
свидетельствуют, что здесь некогда было несколько зданий, предназначенных
для обучения технологии и инженерному делу. Этих зданий больше нет.
Существует легенда, что камни, из которых были построены эти здания,
пошли на сооружение защитной стены, окружающей ныне городок.
Полнота уничтожения и очевидная методичность его свидетельствуют о
крайней ярости и фанатизме. Когда задумываешься о причине этого, то первым
делом приходит в голову, что принесла эта технология - истощение
невосполнимых ресурсов, загрязнение окружающей среды, массовая
безработица. Но когда подумаешь, такое объяснение кажется слишком
упрощенным. При дальнейших размышлениях приходишь к выводу, что главная
причина, вызвавшая катастрофу, кроется в социальной, экономической и
политической системах, порожденных технологией.
Технологическое общество, чтобы быть наиболее эффективным и
экономичным, стремится к гигантизму - к гигантизму в организации
производства, в правительственных учреждениях, в финансах и в сфере
обслуживания. Большие системы, пока они поддаются управлению, имеют
множество преимуществ, но по мере роста становятся неуправляемыми.
Достигая некоторой критической точки, системы превращаются в
сверхгигантские, ускоряют свое развитие и все более выходят из-под
контроля. В процессе такого роста накапливаются ошибки, исправить которые
почти невозможно. Неисправленные, ошибки становятся постоянными и вызывают
еще большие ошибки. Это происходит не только с машинами, но и на высших
правительственных и финансовых уровнях. Люди, руководящие машинами,
возможно, понимали, что происходит, но были бессильны что-либо сделать. К
тому времени машины полностью вышли из-под контроля, внося абсолютный хаос
в сложное социальное и экономическое устройство общества, которое стало
возможно лишь благодаря им. Задолго до окончательной катастрофы, когда
системы начали ошибаться, стала подниматься волна гнева. Когда пришла
катастрофа, гнев вызвал оргию разрушений, и она смела всю технологию,
чтобы ее никогда уже нельзя было вновь использовать. Когда ярость
поутихла, были уничтожены не только машины, но и сама концепция
технологии.
То, что вместе с машинами были уничтожены тексты, касающиеся
технологии, а вот другие книги сохранились, свидетельствует, что
единственной целью была технология, и что разрушители не имели возражений
против книг и обучения. Возможно, они даже испытывали уважение к книгам,
потому что даже в разрушительном угаре не тронули книг, не имевших
отношения к технологии.
С дрожью думаешь об ужасной ярости, вызвавшей такие странные
последствия. Невозможно себе представить хаос, воцарившийся после того,
как был уничтожен образ жизни, которого человечество придерживалось в
течение столетий. Тысячи погибли насильственной смертью во время
разрушений, другие тысячи погибли от его последствий. Все, на что
опиралось человечество, лишилось корней. Анархия сменила закон и порядок.
Коммуникации были нарушены так основательно, что в одном городе вряд ли
знали, что происходит в другом. Сложная система распределения
остановилась, и начался голод. Все энергосистемы были уничтожены, и мир
погрузился во тьму. Прекратилась и медицинская помощь. Обрушились
эпидемии... Мы можем лишь догадываться о том, что тогда происходило,
потому что никаких записей не сохранилось. Сегодня даже самое богатое
воображение не может представить себе всю глубину ужаса. Сегодня нам может
показаться, что случившееся было скорее результатом безумия, а не гнева,
но даже и в этом случае нужно ясно сознавать, что и у этого безумия была
какая-то причина.
Когда ситуация стабилизировалась - если можно представить себе хоть
какую-то стабилизацию после такой катастрофы, мы можем лишь гадать, что
увидел бы тогда сторонний наблюдатель. У нас слишком мало фактов. Мы видим
лишь самую общую картину. В некоторых районах группы фермеров создавали
коммуны, силой отстаивая свои посевы и скот от голодных мародерствующих
толп. Города превратились в джунгли, где шайки грабителей сражались друг с
другом за право грабить. Возможно, тогда, как и сейчас, местные вожди
пытались основать правящие династии, сражаясь с другими вождями и, как и
сейчас, сходя со сцены один за другим. В таком мире - и это сейчас
справедливо, как и тогда, одному человеку или группе людей невозможно
завоевать власть, которая послужила бы основой для создания постоянного
правительства.
Насколько нам известно, ближе всего к порядку и стабильности подошел
наш университет. Неизвестно в точности, как появился этот уголок порядка и
относительной безопасности на нескольких акрах. Мы сохраняем такой порядок
только потому, что не пытаемся расширить свои владения или навязывать свою
волю, и оставляем в покое тех, кто оставляет в покое нас.
Многие живущие вне наших стен, возможно, ненавидят нас, другие
презирают нас как трусов, укрывающихся за стенами, но я уверен, что есть и
такие, для которых этот университет превратился в чудо, в колдовство и,
возможно, именно по этой причине нас уже больше ста лет никто не трогает.
Характер общества и настроения интеллектуалов диктовали реакцию -
разрушение технологии. Большинство, не задумываясь о последствиях, дало
волю гневу, отчаянию и страху. Лишь немногие, очень немногие, вероятно,
оказались способны заглянуть дальше, думая о том, что будет через десять
или сто лет. Университет при тех условиях, что существовали перед
катастрофой, превратился в тесно сплоченную группу, хотя, возможно, многие
его члены и не желали признавать это. Все они считали себя
индивидуалистами, но когда разразилась катастрофа, они поняли, что под
внешним индивидуализмом скрывается общий образ мыслей. Вместо того, чтобы
бежать и скрываться, как поступало большинство, университетское сообщество
скоро осознало, что лучше всего оставаться на месте и пытаться среди
всеобщего хаоса сохранить порядок, основанный на традициях, которые
создавались в течение многих лет в высшей школе.
Маленькие островки безопасности и здравомыслия, они оставались сами
собой в гибнущем мире. Можно вспомнить о монастырях, которые были
островами спокойствия во времена европейского средневековья. Разумеется,
были такие, которые напыщенно говорили о необходимости высоко держать
факел знаний, когда ночь поглотила человечество, и были даже такие, кто в
это искренне верил. Но все же главное было в необходимости выжить, выбрать
способ действий, наиболее благоприятствующий выживанию.
Даже здесь должен был наступить период смятения, во время которого в
первые годы Катастрофы разрушительные силы уничтожали научные и
технологические центры городка, убирали из библиотек все, что касалось
технологии. Видимо, во время смут была уничтожена и часть ученых,
представителей технических направлений. Возникает даже мысль, что
некоторые ученые могли сыграть определенную роль в разрушениях. Не хочется
думать об этом, но в старых университетах существовала глубокая вражда
между учеными, основанная на противоречиях в научных взглядах, и эта
вражда и могла перерасти в личную.
Однако, когда разрушение завершилось, университетское сообщество,
вернее то, что от него осталось, снова сплотилось, старая вражда была
забыта, и началась работа, направленная на создание замкнутой территории,
отгороженной от остального мира. Здесь должны были сохраниться хотя бы
остатки человеческой цивилизации. Опасность уничтожения сохранялась много
лет, о чем свидетельствуют защитные стены, возведенные вокруг отдельных
зданий. Строительство же главной стены было долгим и трудным, но под
компетентным руководством оно было завершено. Во время этого периода
университет, вероятно, не раз подвергался набегам грабителей.
Но, к счастью для городка, грабителей больше привлекало содержимое
складов, магазинов и домов города за рекой и другого города,
расположенного дальше к востоку.
Поскольку никаких связей с внешним миром у нас нет и единственные
сведения, которыми мы располагаем, это рассказы случайных
путешественников, мы не можем утверждать, что знаем о происходящем.
Возможно, происходит много событий, о которых у нас есть информация,
по-видимому, высший уровень социальной организации представлен фермерскими
общинами, с которыми у нас установлены непрочные торговые связи.
Непосредственно к востоку и к западу от нас, где когда-то были богатые и
красивые города, теперь почти совершенно разрушенные, несколько племен
добывают средства к жизни, возделывая землю и изредка воюя друг с другом
из-за вымышленных обид, или чтобы получить желанный участок земли (хотя
бог знает почему желанный); или же просто ради иллюзорной славы,
полученной в сражениях. На севере обитает небольшая фермерская община из
дюжины семей, с которой мы торгуем. Полученные от них продукты несколько
разнообразят наше меню, состоящее в основном из картофеля и овощей. За еду
мы расплачиваемся безделушками - бусами, плохо сделанными украшениями,
кожаными вещами, которые им в их простодушии кажутся прекрасными. Как
низко мы пали - гордый некогда университет вынужден изготовлять безделушки
и платить ими за продукты.
Раньше семейные группы могли держаться поместий, укрываясь от всего
мира. Большинство этих поместий уже не существует, а их жители либо
погибли, либо вынуждены были присоединиться к племенам ради защиты,
которую они там получали. Есть еще кочевники, воинственные банды с их
скотом и лошадьми, все время высылающие отряды для грабежа, хотя уже мало
что осталось грабить. Таково состояние известного нам мира, и в
определенном смысле нам гораздо лучше, чем остальным.
Мы пытаемся до некоторой степени поддерживать обучение. Наши дети
учатся читать, писать и считать. Тот, кто хочет, получает добавочное
образование, и, конечно, есть книги для чтения, тонны книг, и многие члены
нашей общины хорошо информированы именно благодаря чтению. Умение читать и
писать - сегодня редкое искусство, потому что некому учить людей. Изредка
к нам обращаются люди со стороны, желающие обучаться, но таких мало,
потому что образование в наши дни не ценится высоко. Некоторые из
пришедших остаются с нами, расширяя тем самым наш генофонд, в чем мы очень
нуждаемся. Вероятно, некоторые из пришедших за обучением на самом деле
ищут безопасности за нашими стенами. Неважно, мы все равно их принимаем.
Пока они приходят с миром и живут в мире, мы встречаем их радушно.
Нетрудно заметить, что мы почти перестали быть научным заведением. Мы
можем обучить лишь немногому; начиная со второго поколения, уже никто не
мог давать высшее образование. У нас нет преподавателей физики или химии,
философии или психологии, медицины и многих других наук. Да в них и нет
необходимости. Какая польза в медицине, если нет никаких лекарств, если
нет оборудования для терапии и хирургии?
Мы часто бесплодно рассуждаем, существуют ли другие колледжи и
университеты. Кажется вероятным, что существуют, но мы о них ничего не
знаем. В то же время мы не делаем попыток искать их, так же как и
обнаруживать свое присутствие.
В книгах, которые я читал, содержится много пророчеств о том, что нас
ожидает именно такое будущее. Но во всех случаях причиной считали войну.
Вооруженные бесчисленными машинами разрушения, главные государства древних
дней обладали возможностью уничтожить друг друга (а также и весь мир) за
несколько часов. Этого, однако, не произошло. Нет никаких следов
опустошений, вызванных войной, и нет никаких легенд о ней.
По всем указаниям, которыми мы сегодня располагаем, гибель
цивилизации вызвана гневом большей части населения против созданного
технологией мира, хотя этот гнев во многих отношениях был неверно
направлен...`

4

Дуайт Кливленд Монтроз был худым человеком небольшого роста,
коричневая кожа лица оттенялась белоснежными волосами и сединой усов,
густые брови казались восклицательными знаками над яркими голубыми
глазами.
Он тщательно подчистил тарелку, вытер усы и выпрямился.
- Как дела с картофелем? - спросил он.
- Сегодня кончил окучивать, - сказал Кашинг. - Думаю, что это в
последний раз. Теперь можно оставить. Даже град теперь не повредит.
- Ты слишком много работаешь, - сказала Нэнси. - Больше, чем можешь.
Эта маленькая женщина с кротким выражением лица напоминала птицу,
съежившуюся к старости. Она с любовью взглянула на Кашинга.
- Мне нравится моя работа, - ответил он. - Я горжусь ею. Другие умеют
делать другое. А я выращиваю хорошую картошку.
- И теперь, - резко сказал Монти, расправляя усы, - полагаю, ты
уходишь?
- Ухожу?!
- Том, сколько ты с нами? Шесть лет, верно?
- Пять, - ответил Кашинг. - В прошлом месяце исполнилось пять лет.
- Пять лет, - сказал Монти. - Пять лет... Достаточно, чтобы узнать
тебя. Последние месяцы ты беспокоен. Я не спрашивал тебя, почему. Мы, я и
Нэнси, вообще не расспрашивали тебя.
- Да, не расспрашивали, - согласился Кашинг. - Вероятно, временами со
мной было трудно...
- Никогда, - сказал Монти, - никогда. Ты знаешь, у нас был сын...
- Сейчас он был бы как ты, - сказала тихо Нэнси. - Умер шести лет...
- Корь, - это Манто. - Раньше люди знали, как справляться с корью.
Раньше о ней и не слыхали.
- И еще шестнадцать, - вспоминала Нэнси. - С Джоном семнадцать. Все
от кори. Это была ужасная зима. Самая плохая из всех.
- Мне жаль, - сказал Кашинг.
- Сейчас легче, - сказал Манто. - Конечно же, печаль осталась и будет
с нами всю жизнь. Мы редко говорим об этом, потому что не хотим, чтобы ты
думал, что ты занял его место. Мы любим тебя и так.
- Мы любим тебя, - мягко повторила Нэнси, - потому что ты Томас
Кашинг. Из-за тебя мы меньше горюем. Том, мы обязаны тебе больше, чем
можем дать.
- Мы имеем право говорить с тобой так, - сказал Манто, - конечно, это
необычный разговор. Знаешь, это становится невыносимым. Ты ничего не
говоришь нам, считая, что мы ничего не замечаем. Тебя сдерживает
преданность. Мы видим, что ты задумал, но ты скрываешь это от нас, боишься
нас встревожить. Мы боялись с тобой говорить: думали - ты решишь, будто мы
хотим, чтобы ты ушел. Но теперь мы считаем, что должны тебе сказать: иди,
если ты действительно хочешь этого. Мы видим, как ты все последние месяцы
хотел поговорить с нами и боялся. И тебе хочется быть свободным.
- Это не совсем так, - сказал Кашинг.
- Место, откуда уходят к Звездам, - сказал Монти. - Я так и думал.
Когда я был моложе, мне тоже хотелось уйти. Хотя теперь я не уверен, что
смог бы это сделать. Мне кажется, что за все эти столетия мы, люди
университета, заболели агорафобией... Мы так долго жили здесь, так
приросли к своему городку, что никто из нас не способен уйти.
- Значит, вы думаете, что в записках Уилсона правда? - спросил
Кашинг. - Что на самом деле существует Место, откуда уходили к Звездам?
- Не знаю, - сказал Манто. - И не буду гадать. С того времени, как ты
показал мне эти записки, я все время думаю об этом. Не романтические мечты
о том, как хорошо, если бы такое место действительно существовало, а
оценка фактов и сведений. И, взвешивая все известное нам, я должен тебе
сказать, что это вполне возможно. Мы знаем, что человек вышел в Солнечную
систему. Мы знаем, что люди летали на Луну и на Марс. И в свете этого мы
должны спросить себя: удовлетворились ли люди Луной и Марсом? Я думаю,
нет. Если у них была возможность, они покинули Солнечную систему. Мы не
знаем, была ли у них такая возможность, потому что последние столетия
перед Катастрофой скрыты от нас. Сведения об этих столетиях убраны из
книг. Люди, вызвавшие Катастрофу, хотели, чтобы воспоминания об этих
столетиях изгладились, и мы не знаем, что тогда происходило. Но судя по
прогрессу человечества за то время, о котором нам хоть что-то известно,
мне кажется несомненным, что они приобрели возможность выхода в глубокий
космос.
- Мы так надеялись, что ты останешься с нами, - сказала Нэнси. - Мы
думали, может, это мимолетное желание, оно пройдет. Но теперь нам ясно,
что это не так. Монти и я не один раз говорили об этом. Теперь мы
убеждены, что ты почему-то хочешь уйти.
- Меня беспокоит одно обстоятельство, - сказал Кашинг. - Вы, конечно,
правы. Я старался набраться храбрости, чтобы поговорить с вами. И не
решался. Но каждый раз, как я принимал решение не уходить, во мне что-то
протестовало. Меня беспокоит, что я не знаю причины этого. Я говорю себе,
что хочу увидеть Место, откуда уходили к Звездам, но есть в глубине еще
что-то. Может быть, это дикая кровь говорит во мне? В течение трех лет до
того, как постучаться в ворота университета, я был диким лесным жителем.
Мне кажется, я говорил вам об этом.
- Да, ты говорил нам.
- Но вы никогда не расспрашивали. А я не рассказывал.
- Тебе и не нужно рассказывать, - мягко сказала Немей.
- Теперь нужно. Рассказ будет недолгим. Нас было трое: моя мать; дед,
отец матери; и я. Был и отец, но я его почти не помню. Большой человек с
черными усами, которые кололись, когда он целовал меня.
Он не думал об этом многие годы, вернее заставлял себя не думать, но
теперь вдруг увидел все ясно, как днем. Маленький овраг, отходивший от
Миссисипи в холмистой местности, что в неделе ходьбы к югу. Маленький
ручеек с песчаным дном бежит по лугам, стиснутым крутыми утесами; ручей
питает источник, пробивающийся из земли у начала оврага, где смыкаются
холмы. Рядом с источником стоял дом - маленький дом, посеревший от
старости, и этот мягкий серый цвет превращал его в тень меж холмами и
деревьями, так что его невозможно было разглядеть, если не знаешь, что дом
здесь, не увидишь его, пока не наткнешься. На небольшом расстоянии
находились еще два маленьких серых строения, которые так же трудно было
рассмотреть, - полуразрушенный сарай, где помещались две лошади, три
коровы и бык, и курятник, почти обвалившийся. Ниже дома находился огород и
участок картофеля, а выше, в маленькой долине, отходящей от оврага, -
небольшое поле пшеницы.
Здесь он прожил свои первые шестнадцать лет, и за все время он мог
вспоминать едва ли больше десятка случайных посетителей. Близких соседей у
них не было, и место это находилось в стороне от дорог, по которым ходили
бродячие племена. Это было спокойное, много лет дремавшее место, но
красочное, окруженное морем диких яблонь, слив и вишен, которые буйно
цвели каждую весну. А осенью дубы и клены пламенели ярко-красным и желтым
огнем. Весной и летом холмы покрывались красными и фиолетовыми цветами
лилий, турецкой гвоздики и венериного башмачка. В ручье водилась рыба, да
и в реке ее было много. Но большей частью они рыбачили в ручье; тут можно
было без особых усилий поймать прекрасную форель. Водившиеся во множестве
кролики представляли легкую добычу, а если двигаться незаметно и целиться
метко, можно было сбить стрелой куропатку и даже перепела, хотя перепелы
были слишком маленькой и быстрой целью для стрелы. Но Томас Кашинг иногда
приносил домой и перепела. Он научился стрелять из лука, едва начав
ходить, учил его дед, сам прекрасно стрелявший. Осенью еноты спускались с
холмов, чтобы поживиться на их поле, и хотя они уносили часть урожая, они
дорого платили за это своим мясом и шкурами, которые были гораздо ценнее
зерна. Потому что в конуре всегда ждали собаки, иногда одна или две,
иногда много; и когда появлялись еноты, Том с дедом спускали собак,
которые выслеживали енотов и загоняли их на деревья. Том взбирался на
дерево с луком в одной руке и двумя стрелами в зубах, он поднимался
медленно, отыскивая енота, который цеплялся за ветку где-то над ним,
вырисовываясь на фоне вечернего неба. Подъем требовал сноровки, да и
стрелять, прижимаясь к стволу, было нелегко. Иногда еноту удавалось уйти,
но большей частью нет.
Именно деда он сейчас помнил лучше всего - всегда стариком, с седыми
волосами и бородой, острым носом, злыми косыми глазами, потому что он был
злой человек, хотя никогда не был злым с Томом. Старый и крепкий
богохульник, отлично знавший лес, холмы и реку. Богохульник, отчаянно
бранивший болящие суставы, проклинавший судьбу за свою старость, который
не выносил ничьей глупости и высокомерия, кроме собственных. Фанатик,
когда дело касалось инструментов, оружия и домашних животных. Он нещадно
бранил лошадей, но никогда не бил их и всегда тщательно за ними ухаживал -
потому что получить новую лошадь было трудно. Конечно, ее можно купить,
если знаешь, куда пойти; или украсть, и кража, как правило, была легче
покупки, но и то и другое требовало больших усилий и времени и таило в
себе опасность. Нельзя попусту использовать оружие. Нельзя без пользы
тратить стрелы. Стреляешь в цель, чтобы доказать свое искусство, или
стреляешь, чтобы убить. Учишься пользоваться ножом и бережешь его, потому
что добыть нож очень трудно. То же самое с инструментом. Закончив пахать,
очищаешь и смазываешь плуг и прячешь его под крышу, потому что плуг нужно
беречь от ржавчины - он должен служить много поколений. Упряжь для лошадей
всегда должна быть смазана, почищена и содержаться в порядке. Закончив
окучивать, вымой и высуши мотыгу, прежде чем убрать ее. Закончив жать,
вычисти и наточи серп, смажь его и повесь на место. В этом не должно быть
ни небрежности, ни забывчивости. Это образ жизни. Уметь обращаться с тем,
что имеешь, заботиться о нем, беречь его от порчи, использовать правильно,
чтобы не причинить ему никакого вреда.
Своего отца Том помнил лишь смутно. Он всегда считал его погибшим,
потому что ему так сказали, как только он достаточно подрос, чтобы
понимать. Но, кажется, никто не знал, что случилось на самом деле. Однажды
весенним утром, согласно рассказу, отец отправился рыбачить на реку, с
острогой в руке и мешком за спиной. Было как раз время нереста карпов,
которые стаями поднимались по реке к озерам, чтобы выметать и
оплодотворить икру. В это время они ничего не боялись и были легкой
добычей. Каждый год в это время отец Тома отправлялся на реку и
возвращался домой, сгибаясь под тяжестью мешка, полного рыбы, и опираясь
на древко остроги как на посох. Дома карпов разрезали, чистили и коптили,
и они давали хороший запас еды.
Но на этот раз он не вернулся. Позже дед Тома с матерью отправились
на поиски. Они вернулись поздно вечером, ничего не найдя. На следующий
день дед отправился снова и на этот раз нашел острогу, лежавшую у мелкого
озера, по-прежнему кишевшего карпами, а неподалеку мешок, но больше
ничего. Не было никаких следов отца Тома, нельзя было понять, что же с ним
случилось. Он исчез бесследно, и с тех пор о нем ничего не было известно.
Жизнь продолжалась по-прежнему, хотя стало труднее добывать
пропитание. Однако жили они неплохо. Еды всегда хватало, были и дрова для
очага, и шкуры, чтобы одеваться в холодную погоду. Одна лошадь околела,
вероятно, от старости, и старик ушел, отсутствовал десять дней и вернулся
с двумя лошадьми. Он никогда не говорил, где добыл их, и никто не
спрашивал. Они знали, что он, должно быть, украл их, потому что не брал с
собой ничего для покупки. Лошади были молодые и сильные, и было очень
хорошо, что их двое, потому что спустя короткое время околела вторая
старая лошадь, а чтобы пахать, возить дрова и сено, нужны две лошади. К
тому времени Том был уже достаточно большим, чтобы работать, поэтому он
ясно помнил, как помогал деду снимать шкуры с мертвых лошадей. Он плакал,
делая это, и старался скрыть свои слезы, а позже, оставшись один, горько
рыдал, потому что любил этих лошадей. Но нельзя было терять шкуры, при их
образе жизни все приходилось беречь.
Когда Тому было четырнадцать, в жестокую зиму, когда землю толстым
слоем покрыл снег, а с холмов срывались метель за метелью, его мать
заболела. Она лежала в постели, тяжело, с хрипом дыша. Они вдвоем с дедом
заботились о ней: он и злобный, раздражительный старик, превратившийся
вдруг в воплощение нежности. Они натерли ей горло теплым гусиным жиром,
который хранился в шкафу в бутылочке как раз для таких случаев, и закутали
ей горло в кусок фланели, чтобы жир подействовал. Они прикладывали к ее
ногам горячие кирпичи, а дед варил на печи луковый настой и поил ее этим
настоем, чтобы смягчить сухость в горле. Однажды ночью, уставший от забот.
Том уснул. Старик разбудил его. `Мальчик, - сказал он, - твоя мать
умерла`. И отвернулся, чтобы Том не видел его слез.
При первом свете утра они вышли и разгребли снег под древним дубом,
где любила сидеть мать Тома, глядя на овраг, потом разложили костер, чтобы
оттаяла земля и можно было выкопать могилу. Весной с большим трудом они
притащили три валуна и уложили их на могиле, чтобы обозначить ее и
сохранить от волков, которые теперь, когда земля оттаяла, могли попытаться
раскопать ее.
Жизнь продолжалась, но Тому казалось, что в старом сквернослове
что-то надломилось. Он по-прежнему любил браниться, но красноречие его
надломилось. Теперь он много времени проводил в кресле-качалке на пороге,
а большую часть работы выполнял Том. Старик стал разговорчив, как будто
пытался разговорами заполнить образовавшуюся вокруг пустоту. Они с Томом
разговаривали часами, сидя на пороге, а зимой и в холодные времена - перед
очагом. Большей частью говорил дед, извлекая из своей памяти события почти
восьмидесяти лет; возможно, не все его рассказы были правдивы, но все
очень интересны и основывались на истинных происшествиях. Рассказ о том,
как он уходил на запад и убил ножом раненного стрелой гризли (даже в свои
юные годы Том воспринял этот рассказ с недоверием); рассказ о торговле
лошадьми, причем на этот раз старика классически надули; рассказ о
чудовищной зубатке, которую ему три часа пришлось тащить к берегу; рассказ
о том, как во время одного путешествия он оказался вовлеченным в войну
двух племен, причины этой войны трудно было объяснить; и рассказ об
университете (чем бы ни был этот университет) далеко на севере, окруженном
стеной и населенным странным племенем, людей которого с некоторой долей
презрения называли `яйцеголовыми` (старик понятия не имел, что это
значит); он предположил, что употреблявшие это словцо тоже не понимают его
значения, просто используют презрительную кличку, пришедшую из далекого
туманного прошлого. Слушая долгими вечерами рассказы старика, мальчик
начинал видеть в нем другого человека, более молодого, начал понимать, что
его злобность и раздражительность - лишь маска, надетая им для защиты от
старости. А старость дед Тома считал самым большим и невыносимым
унижением, которое приходится терпеть.
Но недолго. Летом, когда Тому исполнилось шестнадцать лет, он
вернулся с поля и застал старика лежащим на пороге у кресла-качалки.
Больше ему не придется выносить унижения старости. Том выкопал могилу и
похоронил деда под тем же самым дубом, где лежала и его мать; он притащил
валун, на этот раз поменьше, потому что теперь приходилось работать
одному...
- Ты быстро повзрослел, - сказал Монти.
- Да, - согласился Кашинг.
- Но потом ты ушел в леса.
- Не сразу. Оставалась ферма и животные. Я не мог уйти и оставить их.

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ



Док. 126705
Опублик.: 21.12.01
Число обращений: 1


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``