Экс-депутат рады рассказал о последствиях блокады Крыма для Украины
НАБОР Назад
НАБОР

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Ю.Семенов.

Тайна Кутузовского проспекта

Роман (по изданию Ю.Семенов. Собрание сочинений. Т.8. М.: `ДЭМ`. 1994.)


Вместо предисловия

Когда главы повести шли в набор, я встретился в Нью-Йорке с гражданкой
США Викторией, дочерью замечательной русской актрисы Зои Федоровой, убитой
в 1981 году.

Любители кинематографа помнят роли, сыгранные ими: `Подруги` Зои
Федоровой и `Двое` Виктории вошли в анналы искусства навсегда - как
документы эпохи.
- Мама была у меня в гостях несколько раз, - рассказала Виктория. -
Однако, когда я пригласила ее в восьмидесятом, вскоре после того как здесь
выпустили мою книгу `Дочь адмирала` - отец умер в звании адмирала флота
США, - маме отказывали в выдаче паспорта. Я обратилась за помощью к тому
сенатору, за которого голосовала, - Брэдли. После совещания в его штабе
мне ответили: `Если бы мама просилась в эмиграцию, сюда, к вам, для
воссоединения семьи, мы бы могли оказать какую-то помощь. В ином случае
брежневская администрация нам откажет: `Давать или не давать выездной
паспорт для поездки в гости - наше внутреннее дело...`
Я позвонила маме и рассказала ей об этой беседе.
- Меня скоро убьют, - сказала она, и это было не первый раз, когда мы
перезванивались. - Ладно, в среду пойду на прием...
Она позвонила в среду вечером: `Я им сказала, что, если меня, русскую
до последней капельки, патриота России, не выпустят в гости к дочери и
внуку, я подам на эмиграцию...`
В пятницу ее убили... `Мосфильм` отказал в том, чтобы выделить зол для
гражданской панихиды. А мне не дали визу, чтобы приехать на ее похороны:
`Кто такая Зоя Федорова? У нас нет на нее никакой информации...` Тогда я
положила мой советский паспорт в конверт и отправила его в Посольство СССР.


* * *

...Сталин любовался открытым, с ямочками на щеках, улыбчивым лицом Зои
Федоровой; вручая ей очередную Сталинскую премию, заметил:
- Это вас не я награждаю, а народ благодарит, Товарищ Федорова.
Зоя не смогла сдержать слез счастья:
- Спасибо, дорогой Иосиф Виссарионович... Как говорят военные: `Служу
Советскому Союзу!`
- Нет уж, пожалуйста, оставайтесь замечательной русской актрисой...
Военными становятся, художниками рождаются... Как у вас дела? С жильем все
нормально?
- Если б даже было плохо, я бы все равно не сказала, Иосиф
Виссарионович... Без квартиры жить можно, без вас - нет...
- Я ж не бессмертен, - с болью, тихо заметил Сталин. - Придется и без
меня пожить. Просьбы есть какие? Говорите честно, мне в радость помочь
вам...
Федорова замерла, покрылась внезапно - от шеи - бледностью:
- Иосиф Виссарионович, у меня репрессирован отец... Он ваш солдат, его
оклеветали... Он ни в чем не повинен...
На мгновение лицо Сталина закаменело; как-то заново, словно бы
оценивающе обсмотрев Зою, чуть усмехнувшись, ответил:
- Вот мы вам и подарим машину - неудобно отца домой везти на трамвае...
Зайдите к товарищу Берия, потом позвоните Поскребышеву, он вас соединит со
мной... А Лаврентия Павловича я предупрежу...

* * *

Из материалов дела: `В период приблизительно между тринадцатью и
семнадцатью часами одиннадцатого декабря 1981 года в доме номер 4/2,
квартире 243 по Кутузовскому проспекту была убита Федорова Зоя Алексеевна,
семидесяти двух лет, заслуженная артистка РСФСР, лауреат Государственных
(Сталинских) премий.
Смерть Федоровой 3. А. наступила в момент, когда она говорила с кем-то
по телефону, от выстрела в затылок, произведенного из пистолета `Зауэр`
калибра 7,65 (пистолет системы `Зауэр` продается в США, Аргентине (гор.
Игуасу) и Бразилии).
В квартире обнаружены отпечатки пальцев неизвестных. С журнального
столика изъят отпечаток пальца на дактилоскопию.
Из протокола осмотра квартиры жертвы, проведенного следователем
прокуратуры Сазоновым, прокурором-криминалистом Герасимовым, экспертами
НТО Главного управления внутренних дел Мосгорисполкома Антроповым и
Гритьевым в присутствии понятых Александровой и Кондрашкиной, явствует,
что обстановка в комнатах не нарушена. Дверные замки шкафов целы. Следов
взлома нет. Обнаружено 2400 рублей, кольца - с камнями и без камней,
браслет, подвеска, кулон, цепочки и запонки желтого цвета. Следы насилия в
комнатах не просматриваются.
Дверь взломана не была. По данным экспертизы, квартира чужим ключом,
сделанным со слепка, не отпиралась, из чего можно сделать предположение,
что убийцей был человек, хорошо знакомый Федоровой, который и находился в
квартире жертвы`.
...Из справки: `Федорова Зоя Алексеевна привлекалась по ст. 58, пп. 10
и 11 и по решению ОСО МГБ СССР была приговорена к двадцати пяти годам
тюремного заключения. В 1956 году полностью реабилитирована`.

* * *

`...Советское государство понесло тяжелую утрату. 19 января 1982 года
после тяжелой продолжительной болезни скончался советский государственный
деятель, член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, Герой
Социалистического Труда, первый заместитель Председателя КГБ СССР генерал
армии Семен Кузьмич Цвигун.
Более четырех десятилетий жизнь и деятельность С. К. Цвигуна были
неразрывно связаны с работой по обеспечению государственной безопасности
нашей Родины.
Этому ответственному делу он отдавал все свои силы, опыт и знания...
Светлая память о Семене Кузьмиче Цвигуне, верном сыне партии,
государственном деятеле, навсегда сохранится в сердцах советских чекистов,
всех советских людей...`
Франс Пресс: `В московских кругах упорно говорят о том, что родственник
Брежнева и его креатура в КГБ Семен Цвигун не умер, а покончил жизнь
самоубийством в правительственном загородном санатории`.
Рейтер: `Осведомленные московские круги утверждают, что гибель Цвигуна
связывается с именем артиста Бориса Буряцы, вхожего в дом Брежнева. При
этом подчеркивается, что Цвигун был многолетним сотрудником и близким
другом Брежнева: тем более странно, что подпись Брежнева под некрологом
отсутствует...`

* * *

`...25 января 1982 года на восьмидесятом году жизни после
непродолжительной тяжелой болезни скончался член Политбюро, секретарь ЦК
КПСС, депутат Верховного Совета СССР, дважды Герой Социалистического Труда
Михаил Андреевич Суслов. Ушел из жизни видный деятель Коммунистической
партии, Советского государства и международного коммунистического
движения. Вся его жизнь, все его силы и знания, весь его талант были
отданы партии и народу...
На всех постах, которые ему доверяли Коммунистическая партия и народ,
Михаил Андреевич Суслов проявил себя выдающимся организатором, несгибаемым
борцом за великое дело Ленина, за успешное решение задач коммунистического
строительства.
Являясь крупным теоретиком партии, он многое сделал для творческого
развития марксистско-ленинской теории, твердо отстаивал ее чистоту. Он
внес большой вклад в дело расширения и укрепления интернациональных
связей...
Михаила Андреевича Суслова отличали большевистская принципиальность,
требовательность к себе и другим, исключительное трудолюбие, умение
творчески подходить к острым и сложным вопросам современности. Человек
большой души, кристальной нравственной чистоты, исключительной скромности,
он снискал себе глубокое уважение в партии и народе...`
Из медицинского заключения о болезни и причине смерти Суслова Михаила
Андреевича:
`М. А. Суслов, 79 лет, длительное время страдал общим атеросклерозом с
преимущественным поражением сосудов сердца и мозга, развившимся на фоне
сахарного диабета. В 1976 году перенес инфаркт миокарда. 21 января 1982
года возникло острое нарушение кровообращения в сосудах ствола мозга с
глубокой потерей сознания, нарушением дыхания и некоторых других жизненно
важных функций организма...`

* * *

`Спецгруппу Утро МВД СССР, созданную по делу об убийстве Федоровой 3.
А., расформировать.
Полковников Павлова В. Я., Савицкого У. Р., Костенко В. Р. вернуть в их
подразделения. 27 января 1982 г.
Министр внутренних дел СССР Н. Щелоков`.
Савицкого перевели в Ригу заместителем СКВ по режиму с прибавкой
зарплаты на девяносто рублей; запил; вскоре умер от цирроза печени.
Павлова отправили в Узбекистан с повышением.
...С января по май восемьдесят второго года Костенко - после того как
группу расформировали - провалялся в клинике у Ларика: тот удар в печень,
что получил в Армении, в семьдесят втором еще, когда брал бандгруппу на
аффинажной фабрике по делу Кешалавы, время от времени давал себя знать;
вернувшись в министерство, на глаза начальству не очень-то показывался,
запомнив на всю жизнь слова, сказанные как-то Константином Симоновым:
`Служить не отказываюсь, но служить не навязываюсь...`
...Что-то изменилось в стране: в КГБ сел никому не ведомый Федорчук из
Киева - новая метла по-новому метет; один из первых приказов был весьма
странный, носил явно идеологический оттенок: `Запретить сотрудникам
появляться в джинсах, только пиджак и галстук - желательно отечественного
покроя`.
В октябре Костенко пригласили в кадры, предложили перевод с повышением,
куда-то на Камчатку. Он обещал подумать, поняв, что все, кто был завязан
на деле Федоровой, отчего-то неугодны в Москве; Андропов, хоть и лишенный
реальной власти, ибо теперь сидел в ЦК, на идеологии, под Брежневым и
Черненко, тем не менее интересовался делом Федоровой, хотя кому-то это
явно не нравилось.
Второго ноября Костенко вызвал заместитель министра по кадрам: `Приказ
я завизировал, поздравляю от всего сердца, вернетесь генералом, обещаю...`
Десятого ноября, в День милиции, министр Щелоков обратился к народу по
телевидению; лицо - пергаментное, как маска, глаз от текста не отрывал.
Брежнев лежал мертвый уже, началась схватка за лидерство; победи Андропов
- министр внутренних дел знал это, - и дни его будут сочтены.
Так и случилось: перевели в `царскую группу` Министерства обороны - с
`Чайкой`, пятьюстами рублями, бесплатным питанием, пайком, адъютантом,
порученцем, кремлевкой и госдачей... Негоже обижать номенклатуру, Все
должно быть тихо, тактично, с соблюдением привычного этикета: выводы,
однако, сделали все - при встрече норовили обойти, не заметить, а уж если
некуда было деться, разговор облекали в форму междометий, лица каменные,
срок на обмен мнениями - минута-две, иначе может быть неверно понято н а в
е р х у, каждый второй донесет; какое там второй - каждый...


1


На пенсию Костенко вышел в конце восьмидесятых - после того, как с
помощью журналиста Ивана Варравина закончил разгром банды заместителя
министра Чурина и его помощника Кузинцова...
...Поднимался он, как и раньше, в семь тридцать, полчаса занимался
утомительной гимнастикой, а потом, проводив Маняшу, насыпал в кастрюлю
брусничный лист, брикетик почечного чая, зверобой, шиповник, бросал
щепотку валерианы (дефицит; впрочем, у нас все дефицит; раз в месяц
приносил заместитель министра Цветмета Федя из аптеки Четвертого
управления Минздрава - в простонародье, со сталинских времен -
`кремлевка`), долго спускал воду, чуть не пять минут; чайник покрывался
накипью за полгода, водохозяйство Белокаменной редко меняет фильтры,
`экономика должна быть экономной`, трубы проржавели, по бюллетеням платим
почечникам в тысячу раз больше, но посчитать, что выгодней - ремонт
канализации или выплата по болезни, - недосуг, да и зачем? Одно дело -
была б личная выгода, а так считай, не считай, деньги - ничьи, беречь
государственные - пропади они пропадом, прожил день - и слава богу.
После того как бурый чай начинал пузыриться - спасение от камней,
почечных колик и печени, - Костенко забирал из ящика `Аргументы и факты`,
`Книжное обозрение`, `Огонек` и принимался за проработку прессы. Толстые
журналы не выписывал, и не потому, что денег не хватало: пенсия
полковничья, двести пятьдесят, Маня свои приносит, да еще по
совместительству нанялась чертежи на дом брать; правительство подобрело,
раньше за такое в тюрьму гнали, а теперь даже Аришке помогают, ей, как
молодому специалисту, п о л о ж и л и сто десять, а за фирменные зимние
сапожки две сотни отдай и не греши, на панель, что ли, идти?!
Толстые журналы он не выписывал оттого, что Булганина помнил, Николая
Александровича, бывшего премьер-министра. Было это в шестьдесят третьем, в
районе Новодевичьего монастыря и Пироговки; там в те годы орудовала банда
Носа.
Костенко его `вытаптывал`, обходил ЖЭКи; разговорился с отставником,
который управлял домом, куда с Воробьевых гор, из замков, что москвичи
нарекли `Заветами Ильича`, переселили опального члена Политбюро.
`Что значит наша школа, сталинская, - задумчиво говорил управдом. -
Каждое утро Николай Александрович получает двенадцать газет, я точно
помню, информацию чекистам давал, и работает с ними - с красным карандашом
в руке... Многотиражки даже получает, не только центральные... Резолюции
кладет, служебные записки пишет, все в шкап складывает - придет время,
вернут его в Кремль, помяните мое слово... `Кукурузник` не вечен, бог ему
за Иосифа Виссарионовича отомстит... На кого руку поднял, мужик, а?! Так
вот, Булганин поработает с газетами часов восемь - и на прогулку... С
рабочим классом связь поддерживает, `на примкнувшего` порою бутылочку
берет, на Шепилова, значится... Выпьет глоток - и беседует, расспрашивает
о ситуации, советуется с народом, светлая голова, одно слово - сталинская
гвардия...`
Костенко вспомнил этот разговор, как только отдал пистолет и получил
пенсионную книжку: на следующий день после того, как не надо было ехать в
министерство, отправился в библиотеку и сел за журналы; ходил, как на
работу, - восемь часов, с обеденным перерывом; стресс поэтому, связанный с
отставкой, перенес спокойно.
Вчитываясь в журнальные публикации, Костенко поначалу диву давался, как
он отстал от жизни. Вспоминая обязательные политзанятия, нудные лекции
пропагандистов, на которых он сидел, надев черные очки, чтобы не заметили,
когда уснет (почти все, кстати, приходили в темных очках, не один умный),
он поражался тому, какой гигантский вред приносили обществу эти о б я з а
л о в к и, во время которых все спокойно внимали обязательной лжи, внешне
принимая ее как правду - так и рождалась государственная шизофрения,
раздвоение, а то и просто расщепление (как лучины) общества: в кабинете -
один человек, с женой на кухне, включив радио, - другой, на собрании -
третий, у начальства - четвертый, во время разбора очередной
`персоналочки` - пятый...
Порою он по два-три раза перечитывал особенно смелую статью: как можно
такое печатать?! В меня въелся, а может, передался по наследству инстинкт
охранительного страха, думал он. Сколько лет Россия жила в условиях
свободы мысли и слова? После освобождения крестьян - лет десять, потом
пришел Победоносцев, тогдашний Суслов; начало века - мелькнули либералы
Витте и Столыпин; с февраля семнадцатого разгул свободы потом -
гражданская, террор - белый ли, красный, вс╗ одно террор; после -
восстание с в о и х, Кронштадт, и как следствие - нэп, кооперация,
сытость, право говорить - вплоть до двадцать девятого... И - снова ночь
легла над Россией, кровавая ночь бесправия и страха.
Несчастная страна, то - пик, то - провал.
Статьи серьезных экономистов и историков были альтернативны - не
привычные плач и критиканство, но предложения выхода из кризиса, -
поражали его смелостью:
неужели это не читают в Кремле?! А если читают, то отчего не следуют
рекомендациям ученых? Костенко взял чистый лист бумаги - по привычке
статьи и обзоры конспектировал - и записал колонку: четыре часа -
прочтение и анализ шифровок от послов из узловых столиц мира; четыре часа
- изучение сводок по стране, особенно из республик (хотя, считал он,
столичные амбиции влияли на информацию, что шла из Прибалтики - республик
с трагической историей, - кто-то явно нагнетает страсти, причем не только
с той, но и с нашей стороны. Зачем?
Кому на пользу?); три часа - официальные приемы, переговоры; три часа -
текущие дела, совещания со штабом, выработка стратегии - на завтрашний
день, тактики - на сегодняшний вечер, ситуация такова, что считать надо
минутами, не часами.
Итого кремлевский рабочий день - четырнадцать часов. Вот и получается,
что нет времени на журналы, ведь теперь и по субботам работают... Тут-то и
начинается трагический разрыв между тем, что не доходит до кремлевских
кабинетов, но зато впитывается сотнями миллионов читателей. У нас ведь так
алчно читают не оттого, что мы какие-то особые, просто нечем себя занять;
в бизнес не пробьешься, кругом запреты; индустрии развлечений до сих пор
нет и в помине, рестораны плохи, дороги, а решишь пойти - места не сыщешь,
в одном Париже кафе и ресторанов больше, чем во всем Советском Союзе. У
нас принято бифштекс брать с водкой, а у них можно с чашкой кофе весь день
просидеть за столиком; такого б клиента наши официанты в сортире
утопили... Туризм? Нет его. Дансинги для молодежи? Раз, два - и обчелся...
Вот и читают...
Костенко поначалу традиционно пугался слов `собственность`,
`выкачивание денег`, `бессрочная аренда`; в нем жило привычное о т т а л к
и в а н и е, вдолбленное с детства, которое на самом-то деле, признался он
сам себе на пятом месяце библиотечной р а б о т ы, есть некий генетический
код привычного страха перед новым. Действительно, спросил он себя, когда я
лучше работал и раскрывал дела, которые до меня лежали в архивах? Когда
надо мной не стоял погонялыцик и не требовал ста справок каждый день. Ну а
крестьянин? Что он, из другого теста сделан? Сейчас над ним бригадир,
председатель, агропром, райком, райисполком, и все его учат, как хлеб
убирать... Ну а дай ему волю? Продай землю? Сделай его свободным, как при
Столыпине? Или нэпе? Тогда на кой черт ему погоняльщик? Дай магазин, чтоб
принимал его продукт, и деньги за это плати... А куда ж администраторов
девать? Если бы американский фермер отчет в исполком писал, а пуще того -
в агропром, мы бы народ на хлебные карточки должны были посадить, мор бы
начался... Всегда на Руси был управитель над мужиком, помещик, урядник,
контролер: `семеро с ложкой, один с сошкой`... Сами отучили народ работать
- жди к о м а н д ы сверху! Чего ж на несчастный народ валить? Сверху все
видней...
Сам держу все в руках... Самодержавие... Абсолютизм власти... А он,
абсолютизм этот, всегда одним кончается - бунтом, особенно когда Человек
начинает осознавать свою уникальную неповторимость...
Костенко возрадовался, услыхав по телевидению, что теперь колхозам и
совхозам будут платить за хлеб валюту. А фермеру? Арендатору? И тут же:
`...объединения и главки помогут купить колхозам и совхозам то, что им
требуется`. Одну минуточку!
А отчего председатель или тракторист не могут сами поехать за границу и
купить то, что им надо? Снова бюрократия оттирает мужика от плодов его
труда? Опять недоверие к личности? Государственное опекунство? Как же
растить поколение тех, кто может сам принимать решение? - `Значит,
государство все должно отдать мужику и работяге?! А что тогда делать
аппарату?` - `Пенсию пусть получают! Царскую пенсию! Только б все напрямую
было, чтоб не путалась страна в бумажках и отчетах, - погибнем!`
...В ту памятную пятницу Костенко засиделся в библиотеке до позднего
вечера, разбираясь с понятием `акция`. Сделать работяг хозяевами заводов,
завязать качество труда с заработком, ввести закон о помощи по безработице
- повышение производительности труда всегда связано с уменьшением числа
работающих за счет новой техники, - представил себе ярость консерваторов
(`мое поколение - все как один консерваторы`) и журнал закрыл; снова
уперся рогом в те термины, которые вбили в него за тридцать пять лет
работы.
На улице дождило, грусть была в городе, в людях, что стояли возле
автобусной остановки, в бутафорских витринах магазинов, да и в самом небе,
низком и сером.
- Товарищ Костенко, - услышал он за спиной вальяжный, красивый голос, -
извините меня, я б вас подвез домой, а по пути посоветовался бы.
Костенко обернулся: рядом с ним стоял невысокий мужчина в скромном
сером костюме, серой шерстяной водолазке, только туфли из лайковой кожи, с
медными пряжками, видно, очень дорогие.
- С кем имею честь?
- Меня зовут Эмиль Валерьевич, фамилия Хренков, я из кооператива
`Заря`, вчера про нас была передача на телевидении, в шестнадцать сорок...
- А какое я имею отношение к кооперации?
- Что, считаете нас акулами капитализма?
- Не считаю. Откуда, кстати, вы меня знаете? Почему здесь ждете?
- Бдительность и страх - категории пересекаемые, товарищ Костенко, -
заметил Хренков. - Простите, если что не так. Просто Ястреб мне сказал,
что вы в этой библиотеке работаете, ну я и подъехал...
Ястреб торговал в киоске `Союзпечати`, снабжал `Московскими новостями`;
Костенко сажал его дважды: домашние кражи, брал квартиры номенклатуры,
называл себя `Робин Гудом, Народным мстителем`. Воровать начал с голодухи,
- отца расстреляли по `ленинградскому делу`, мать спилась; вернулся из
лагеря с туберкулезом, пришел домой к Костенко, тот помог ему прописаться;
воры добро не забывают:
завязал, получил киоск, сейчас живет кум королю...
- Что у вас? - спросил Костенко. - Говорите здесь.
- Не согласились бы пойти к нам работать? Помочь в борьбе с рэкетирами,
очень трудно жить, товарищ Костенко.
- Частный сыск хотите создать?
- Что-то в этом роде... Я не смею унижать вас разговором об оплате, но,
как понимаете, денег мы не пожалеем.
- Оставьте телефон, - сказал Костенко.
- Это несерьезно... Ваше министерство против частного сыска, зачем мне
светиться? И так живем, как мишени...
- Тогда до свидания...
- Честь имею, - кивнул Хренков и пошел к `Волге`, что стояла поодаль.
Когда он сел за руль и резко (слишком резко) взял с места, чтобы
набрать скорость, проезжая мимо остановки, Костенко вгляделся в окно
машины - лицо человека в темных очках, что устроился на заднем сиденье,
показалось ему знакомым, и не просто знакомым, а очень его в свое время
интересовавшим.
Машинально взглянул на номер `Волги`, запомнил; назавтра заехал в ГАИ -
машина принадлежала летчику международных линий Аэрофлота Полякову; в
настоящее время находится в Латинской Америке, доверенности никому не
оставлял. Ребята из Угро проверили: `Волга` Полякова стояла запыленная на
втором этаже кооперативного гаража возле памятника Гагарину. Вечером
Костенко зашел в министерство.
- Слушайте, мужики, как бы мне посмотреть дело об убийстве Зои
Федоровой?
Он просидел с папками до одиннадцати, надо бы Машуне позвонить;
впрочем, она привыкла, что он порою исчезал на неделю - работа. Набрал
номер: `Маняш, я зашел к себе, в министерство... Хм... `К себе`? К ним,
так точнее... Скоро буду. Как ты? - и, не дожидаясь ответа, положил трубку.
- Слушайте-ка, - спросил он дежурного по управлению, - я помню, была
папка с фотографиями свидетелей, где она?
- Осталась на Петровке.
Раньше б сразу же туда рванул, подумал Костенко; годы, а может,
ощущение отлученности от дела; любительство предполагает неторопливость и
право на свободу во времени, только действующий профессионал - физически,
до боли в затылке - ощущает фактор времени, некая вмонтированность в твое
существо внутренних секундомеров...
На Петровку Костенко приехал утром, в девять. Сначала сделали `робот`
того, кто подходил к нему, - Хренкова. Папку искали долго, дело
нераскрытое, п о в и с л о. Как ни странно, Щелоков и Цвигун были в высшей
мере корректны, не гнали, как обычно; порою Костенко казалось, что все они
хотели спустить дело на тормозах, хотя не только Москва гудела, но и Запад
тоже.
Папку нашли только к одиннадцати. Костенко медленно пролистал страницы,
остановился на семьдесят третьей: `Иосиф Павлович Давыдов, театральный
администратор, проживает в Москве, на улице Красных строителей, дом семь,
квартира девять, не судим, образование среднее`.
Справка на него пришла довольно быстро, к двум: `Давыдов Иосиф Павлович
выехал из СССР по израильской визе в Вену 29 января 1982 года`.
Вторая справка пришла из ОВИРа к пяти: `Джозеф Дэйвид, гражданин США,
вылетел сегодня утром рейсом Москва - Нью-Йорк самолетом `Пан Америкэн`,
экономическим классом, приезжал по туристскому ваучеру, неделю жил в
Москве, отель `Националь`, три дня в Ялте, отель `Ореанда`.
Вечером установили всех Хренковых. В кооперативе `Заря` Хренков ни в
штате, ни на договоре не числился. По приметам ни один из семисот сорока
трех человек с такой фамилией не мог быть случайным собеседником Костенко,
ибо никто из установленных Хренковых не имел маленького, едва заметного
шрама на левой брови.
Костенко усмехнулся: `Я как могильщик Литфонда; Митя Степанов
рассказывал, был у них старик, который приходил к больному писателю,
болтал с ним о новостях, если тот был в сознании, сулил счастливую жизнь,
а сам тем временем промерял мизинцем и большим пальцем рост несчастного -
какой длины заказывать гроб... Нормальные люди ищут в лице собеседника
что-то новое для себя, запоминают глаза, манеру улыбаться, а я, словно
легавая, цепляюсь за то, что может впоследствии оказаться с л е д о м.
Наверное, я пропустил множество интереснейших людей, потому что для меня
родинка какая или прыщ важнее глаз, слез, трясущихся пальцев, смертельной
бледности...`
- Дело тухлое, полковник, - заметил заместитель начальника столичного
Угро, - что это тебя потянуло? Или соскучился по работе?
- Хочу маленько поковыряться...
- Пиши рапорт.
- А без рапорта нельзя?
- Ты что, целка? Забыл законы?
Костенко усмехнулся:
- Законы помню, бардак забыл.
Заявление тем не менее написал и отправился к Ястребу.
...Мишаня Ястреб сделал свой киоск совершенно особым: весь в портретах
писателей - Шекспир, Шукшин, Хемингуэй, Толстой, Пушкин, Лермонтов, звезд
кино и эстрады - Высоцкий, Пугачева, Вилли Токарев, Бабкина, Элвис Пресли,
битлы, Тихонов и Броневой; где-то достал мегафон, которым пользуются
экскурсоводы, гоняющие туристов по Москве (бедолаги-провинциалы в магазины
норовят, колбасы ухватить, а их силком в Пушкинский музей - голых римлян
смотреть; сами раздеты, пальто б где к зиме взять), поэтому киоск Мишани
сделался своего рода культурным островком в микрорайоне.
- Кто не купит академический журнал `Вопросы экономики`, - вещал Ястреб
своим хриплым голосом, - рискует остаться в неведении, отчего мы катимся в
пропасть!
Старик в фетровой шляпе (отчего наши старики ходят в тапочках,
спортивных брюках, но обязательно при галстуке, в черном пиджаке и
коричневой шляпе?)
усмехнулся:
- Терпеливые, дурни, лентяи и трусы - оттого и катимся.
В очередь, однако, встал.
- Неужели вы упустите возможность приобрести справочник железных дорог?
- продолжал между тем Ястреб. - Да, он прошлогодний! Но что сейчас так
ценится, как старая книга?! Через пять лет она станет уникальной и ее у
вас купят в любом букинистическом за десятку!
- А на хрена эти справочники? - снова пробурчал старик. - Езжай на
вокзал, становись в очередь и прей. В России справочникам верить нельзя,
мы - непредсказуемые...
Торговля шла бойко. Увидев, что очередь разрастается (один стоит, а к
нему трое подлетают, мол, мы раньше свой черед занимали), Костенко понял,
что минут двадцать он потеряет, а времени в обрез (Военная прокуратура
дала справку, что генерал Трехов, тот, что реабилитировал Зою Федорову,
живет в Переславле-Залесском, туда пилить и пилить), обошел киоск,
постучал в дверь и сказал:
- Ястреб, это я. Тот приоткрыл дверь.
- А, полковничек! С кандалами пришел? Погоди, я мигом всех раскидаю,
заходи, гостем будешь...
И внутри киоск у него был как маленький теремок: занавесочки, столик с
тремя резными табуреточками, коечка, покрытая ковром, электроплитка,
турочки из Сухуми - чеканные, ручной работы, то ли медь, то ли латунь; под
прилавком - ротапринтные издания, книги, которые на черном рынке стоят
сотню, не менее.
- Уважаемые покупатели, приношу глубочайшее извинение, - возгласил
Мишаня, - пришел фронтовой друг, я вынужден прервать работу на полчаса.
Рекомендую посетить кооперативное кафе `Сладость` - во дворе, третий
подъезд, угостят настоящим кофе, учитесь цивилизации, кафе - место для
любви, разговоров и сделок!
Он захлопнул окошко и сел напротив Костенко.
- Ты мне должен доказать, полковник, что эти ротапринты я получил
незаконно. У меня накладная есть. В БХСС подался?
- Да ладно, - Костенко махнул рукой, - если у нас государство не может
торговлю наладить, так хоть ты их научи... Наши из Угро не тревожат?
- Русский человек за книгу душу отдаст, - ответил Ястреб, - так что с
вашими орлами порядок, работаем в полном контакте... Я им пообещал
вывесить плакат:
`Разыскиваются особо опасные преступники`, ручку жали, меня в простоте
не возьмешь...
- Я в отставке, Ястреб... Ни в каком я не в ОБХСС... К тебе пришел по
другому делу...
- А разве в отставке дела бывают? Если ты, к примеру, отставной маршал
- в дурака с адъютантом режешься, генерал - клубнику разводишь, а
полковник - совместительствует, на двести пятьдесят только святой ныне
проживет...
- А если не совместительствую, а для души?
- Полицейский для души наручники надевает, ему это как циркачу гиену
отдрессировать...
- Тоже верно, - согласился Костенко. - Скажи-ка мне, Ястреб, ты
Хренкова давно видел?
- Кого?
- Эмиля Валерьевича Хренкова...
- Не знаю такого. Откуда он?
- Из `Зари`.
- Это которые инструментами торгуют? Компьютерами?
- Точно.
- Я оттуда Людку харил, секретаршу ихнюю...
- Старик, а греховодишь.
- Ничего подобного. Тренирую простату. В нашем возрасте это
необходимо... Кто-то рассказывал, как один наш знаменитый поэт к академику
Фрумкину пошел, тот был главным урологом Красной Армии, про него еще
Михалков написал: `генерал из генералов, маршал мочеполканалов`... Поэт
его спрашивает: мол, сколько раз в неделю надо трахаться? А Фрумкин
ответил: `Чтобы трахаться - надо трахаться постоянно`... Если запустишь -
конец... Сломанную руку сколько месяцев человек после гипса разрабатывает!
То-то и оно! А женилка, полковник, не рука! Без руки жить можно, а без
женилки, да еще с простатой, как булыжник, - прямой путь в онкологию.
- Ну-ну, - вздохнул Костенко...
- Нужна девка? - спросил Ястреб. - Отставнику можно. Партийцы не
схарчат, пенсию не отымут...
- Жены боюсь, - ответил Костенко.
- Так тебя ж после молодухи на нее потянет! Спасибо еще скажет,
полковничек...
Ислам надо учить... Многоженство - верх разума. Хочу в мусульмане
податься, татары народ надежный, ей-богу... И звучит красиво: `Михаил
Рувимович Ястреб-заде`. За одного этого `заде` мне десять `рувимов`
простят...
- Ты бы не мог эту самую Людку про Хренкова спросить, а?
- Полковник, если я в лагерях за дополнительную пайку не ссучился, то
разве сейчас в сексоты пойду? Костенко закурил:
- Дай слово, что в тебе умрет, что я сейчас открою.
- Даю слово.
- Помнишь артистку Зою Федорову?
- Это которую Щелоков уконтрапупил?
- Кто это тебе сказал?
- Так Нагибин в `Огоньке` напечатал, неужели не читал?
- Читал... Писатель в книге на все имеет право, на то он и отмечен
искрой божьей... Так вот Хренков этот меня интересует именно в связи с
Зоей Федоровой...
- Не сходится, полковничек... Если ты в отставке, то при чем здесь
несчастная Федорова?
- Надо уметь отдавать долги.
- Мне отдай... Мне эта власть задолжала, за всю мою растоптанную жизнь
задолжала...
- Бабок у меня нет, Мишаня. Чем возьмешь?
- Хренков, Хренков, Хренков, - задумчиво повторил Ястреб. - Ну-ка,
покажи ксиву...
Костенко протянул ему пенсионное удостоверение. Ястреб изучил его,
вернул, заметив:
- В ваших падлючих типографиях и не такое можно напечатать...
- Кстати, о Щелокове... Хоть он мне генерала зарезал, а ведь обещал
звезду дать, но я помню, как он на встрече с детективщиками запонки им
показывал золотые:
`Это подарок великого советского музыканта Ростроповича, моего друга,
он мне их дал перед тем, как его изгнали с Родины... А я их ношу, потому
что придет время - он героем сюда вернется...` Так что прямолинейно и
однозначно ни о ком судить нельзя, Ястреб, даже о Щелокове.
- Это он в застое этакое брякнул?
- Так он после застоя сразу и слетел... В зените своей власти
официально заявил... И еще сказал, что дирижерскую палочку Ростроповича у
себя на столе держит, как напоминание о расейском бездумном
расточительстве, когда сами собственные таланты давим. Мол, что имеем - не
храним, потерявши - плачем...
- Полагаешь, на него напраслину возвели?
- Ястреб, я п о л а г а ю только в том случае, когда имею улики...
Ладно, если вспомнишь что о Хренкове, зайди, чайку попьем.
- Адрес не поменял?
- А кто легавым новые квартиры дает? Я ж не передовик какой или
министр... Ну, пока, Ястреб... Мне нравится, как ты дело развернул...
Учишь государственных идиотов коммерции...
Костенко вышел из киоска, Ястреб тут же открыл окно, высунулся с
мегафоном и моментально собрал очередь. Внезапно закричал: `Полковник,
погоди!`
Сначала Костенко решил было не возвращаться - зачем о т к р ы в а т ь с
я, но потом сказал себе: `Ты отставник, ты никто... Кому ты нужен?
Раскроешься, закроешься, все кончено, жизнь - мимо, конец...`
И - вернулся.
- Слушай, - сказал Ястреб, - в лагере со мной один бес сидел, мы его
раскололи, его в пятьдесят седьмом взяли, подполковником МГБ был, курва...
Мы его сквозь строй гоняли - у-у-у-у... После двадцатого съезда его
окунули, пытал, говорили, пятнадцать вмазали... Так мы ему кличку дали -
Хрен; злой был, отмахивался по форме, за себя стоять умел...
- Хрен? От фамилии, что ль?
- От злобы. Знаешь, как говорят: злая горчица, злой хрен... Фамилия у
него другая была...
- А шрамик на левой брови был?
- Он весь у нас в шрамах ходил... Костенко достал из кармана фоторобот
Хренкова, протянул Ястребу:
- Он?
- Он, курва, чтоб я свободы не видал, он! Ну, сука, а?! Жив, выходит!
- Он не просто жив, Ястреб... Он, сдается, в деле. Ко мне п о д о ш е
л, сославшись на тебя, иначе я б с ним и говорить не стал... Забыл все,
что я тебе показал?
- А ты мне ничего и не показывал, полковник...
...В Переславль-Залесский Костенко приехал в полночь, потому что у
автобуса полетел скат. Менять его - да еще под дождем - дело долгое,
матерное, пассажиры пытались остановить машины, - куда там.
Странные у нас люди, думал Костенко, глядя, как мимо несчастных
пассажиров, чуть не кидавшихся под колеса, проносились `Волги`, `Жигули`,
`рафики`. Стоит поговорить с человеком часок-другой - откроется тебе, Душу
распахнет, последним поделится, а вот помочь незнакомцам, проявить
номинальную культурность - ни-ни.
Почему в нас мирно уживается Бог с Дьяволом? Оттого, видно, история
наша столь трагична: собирали И м п е р и ю кровью, жестокостью собирали,
небрежением к людишкам, во всем превалировала Д е р ж а в н о с т ь, а
ведь происходит это понятие от `держать`, то есть `не пускать`, а всякое
`непускание` по своей сути грубо и безжалостно, то есть бескультурно...
В какой еще стране так собачатся в очередях, на Рынках, в трамваях, в
какой, как не у нас, доносы на соседей пишут?
Он никогда не мог забыть немецких военнопленных; в сорок шестом
работали на Извозной - строили `ремеслуху`. Кирпичи друг другу передают, и
каждый: `битте зер` - `данке шен`, как только язык не отваливался за день?
...В Переславле, ясное дело, мест в гостинице не было, их ни в одной
гостинице страны никогда не бывает, если только не запасся предварительной
начальственной бронью или не сунул администратору в лапу; решил подремать
в кресле. Дежурная раскричалась: `Тут что, ночлежка?! А ну вали отсюда, у
меня люди отдыхают!` Он попросил разрешения позвонить в милицию, женщина
разошлась того пуще: `Ты меня не пугай! Пуганая! Вали, говорю! А то сама
милицию вызову, пятнадцать суток враз схлопочешь`.
- Где хоть милиция, объясните.
- Иди да ищи, я тебе в гиды не нанималась.
- Сука, - сказал Костенко, - гадина...
- Товарищи! - женщина заверещала тонко, пронзительно. - Бандит! На
помощь!
Двери пооткрывались, выскочили постояльцы - кто в длинных сатиновых
трусах, кто в кальсонах, только один выглянул в пижаме и тут же дверь
захлопнул.
Костенко машинально просчитал, что дверей отворилось восемь, а номеров
- тринадцать. Дежурная рыдала в трубку: `Милиция? Коль, это ты?! А ну,
давай сюда наряд! Бандюгу забери, у меня свидетели, гони быстро`.
Колей оказался крепыш сержант, он с порога спросил дежурную:
- Где хулиган?
- Вон, гад! Грозился, матерно обзывал... Правда, мужчины? - спросила
она постояльцев.
Те отвечали невразумительно, смотрели, однако, на происходящее с
интересом.
- Поехали, - сказал сержант. - Там разберемся. - Дежурной бросил: -
Составь заявление, и чтоб свидетели подписались.
- Вы сначала проверьте мои документы, - попросил Костенко.
- В отделении проверим.
- Проверим здесь, - сказал Костенко и протянул ему свою полковничью
пенсионную книжку.
Коля долго изучал ее, потом сказал зрителям:
- Расходитеся, граждане, театр здесь, что ль?!
- Нет, а в чем дело? - сказал тот, что вышел в кальсонах. - Вы нам
по-гласному все объясните... Нас ото сна оторвали... За спиной у народа
теперь нельзя, не разрешим...
- Молчи, `народ`! - отрезал сержант. - Как на рынке виноградом
спекулировать, так, понял, `индивидуал`, я твой номерок давно заприметил,
а если скандал, на `народ` киваешь...
Люди молча и быстро разошлись по номерам.
Костенко предложил сержанту сесть рядом:
- Пусть гражданочка дежурная возьмет ключи, и давай-ка посмотрим пять
номеров - есть там постояльцы или пустуют?
- Коля, он меня матерно обзывал и грозил глаз вырвать! - испуганно
заплакала администраторша.
Костенко спросил сержанта:
- По какой статье дамочка проходила?
Сержант понизил голос:
- Так вы с контрольной проверкой, что ль, товарищ полковник?
Услыхав последнее слово, дежурная заплакала еще пуще:
- Начальник, не губи, не губи, начальник, дам я тебе номер, но он же
бронированный, без исполкома не могу я, запрет мне на эти номера, вдруг
начальство нагрянет, их селить надо, не губи...
- Агентов надо выбирать понадежнее, - заметил Костенко сержанту, - она
ж взятки за номера берет. По нонешним временам вы ее не отмоете, придется
сажать, как ты ей будешь в глаза смотреть? Да и сам под монастырь
попадешь... Смотри, парень...
- А я чего? - спросил сержант, потупив очи долу, - я ничего такого с
ней не имею... А без присмотру гостиницу оставлять нельзя: скопление, мало
ли чего может случиться...
...Утро было солнечным, небо - высокое, синь непроглядная, какое-то
странное ощущение невесомой массы; ассоциировалось с вселенской тишиной,
миром, бессмертием и безмятежным вечным покоем... Хотя вечный покой скорее
приложим к кладбищу, если идти от `передвижников`... Все двоякотолкуемо,
нет одной правды и никогда не будет; приближение к правде - слагаемость
множества мнений...
До того домика, в котором жил отставной генерал Трехов, можно добраться
на автобусе, что ходил раз в Два часа, или топать семь километров вдоль по
берегу Плещеева озера - оно искрило мелкой зыбью, сентябрьский камыш
казался бархатным, стайки чирков пролетали стремительно, как реактивные
истребители: брать пример с Божьей твари и подвешивать - под копию с нее -
атомные бомбы... Эх люди, люди, порожденье крокодилов... Жуки - прообраз
танка, крот - сапер, воистину из ничего не будет ничего; проецируем Божью
тварь на мощь разрушения, вгрызание в глубь самих себя, подкрадывание к
дьяволу, который сокрыт в каждом...
На третьем километре на поднятую руку откликнулся наконец шофер
бензовоза - молоденький парень, волосы что солома, глаза - синие,
громадные.
- Куда вам, дядя?
- А здесь неподалеку, на берегу, возле Зубанихи старик живет...
- Генерал, что ль?
- Точно.
- Чокнутый...
- Да ну? Давно ли?
- А как Горбачев пришел. Раньше молчал, а вот стали товарища Сталина
хулить, так и он, - туда ж...
- Любишь товарища Сталина?
- Его все честные люди любят.
- Ты сам-то с какого года?
- Старый уже, - усмехнулся паренек, - с шестьдесят пятого.
- Да, дед прямо-таки... Ты ж ни Хрущева не застал, ни Сталина... Откуда
в тебе любовь к Иосифу Виссарионовичу?
- А папаня работал в охотхозяйстве, его Василий Иосифович держал, сын
вождя... И консервов привезет егерям, и бутылку каждому... Чего ни

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ



Док. 126557
Опублик.: 19.12.01
Число обращений: 1


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``