Экс-депутат рады рассказал о последствиях блокады Крыма для Украины
ЗУБР Назад
ЗУБР

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIP НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Жозеф РОНИ-СТАРШИЙ

ВАМИРЭХ

(Человек каменного века)

Повесть


I

Ночная борьба

Это было в эпоху каменного века.
На равнинах Европы мамонты уж начинали вымирать; переселение крупных
хищников в теплые, а северного оленя в холодные страны уже заканчивалось;
зубр, тур, большерогий олень паслись в лесах и степях. Века прошли с тех
пор, как гигантский медведь угас в глубине пещер.
В те времена рослые длинноголовые люди заселяли Европу от Балтийского
моря до Средиземного и от востока до запада. Они жили в пещерах и вели
кочевую жизнь, хотя у них уже начинали развиваться промышленность и
искусство. Хрупким каменным резцом они делали рисунки, в которых можно
было уловить стремление подражать природе.
Это было на юго-востоке, весной, в конце ночи. В пепельном полусвете
обширной долины разносились голоса хищных зверей; в промежутках, когда они
умолкали, заявляла о своей жизни река, напевая мелодию волн. На эту песню
шепотом отзывались ольхи и тополя.
На берегу реки, у выступа одинокой скалы, вблизи пещеры, служившей
жилищем человеку, появился темный силуэт. Он стоял недвижно, молча,
внимательно прислушиваясь, взглядывая по временам на утреннюю звезду.
Его могучее тело дышало здоровьем; ночной ветерок ласкал его лицо; он
без страха наслаждался звуками и тишиной девственной природы, с гордым
сознанием своей силы.
Под утренней звездой обозначался бледный свет. Появился диск луны;
лучи ее облили светом реку и деревья. Тогда выделилась и высокая фигура
охотника с накинутым на плечи мехом тура. Его бледное широкое лицо было
разрисовано суриком. Дротик с роговым наконечником свешивался у пояса;
правая рука сжимала громадную дубовую палицу.
Лунный свет придал мягкость пейзажу; неясный трепет слышался в
природе. Шептавшие серебристые листья тополей замелькали, как крылья
бабочек, предметы задвигались, борясь с сумраком тени. Голоса зверей
звучали глуше; борьба между крупными хищниками стала как будто менее
ожесточенной в глубине соседнего леса.
Охотник, утомившись своей неподвижностью, направился вдоль берега
реки легким, осторожным шагом человека, привыкшего к преследованию добычи.
Пройдя тысячи полторы локтей, он остановился, прислушиваясь, держа дротик
на уровне головы. На опушке кленовой рощи показался большой десятирогий
олень.
Охотник колебался; вероятно, его племя было в изобилии снабжено
мясом: он не захотел преследовать оленя и молча смотрел вслед удалявшемуся
зверю, любуясь его длинными, тонкими ногами, запрокинутой назад головой,
красивыми очертаниями тела, освещенного красноватым отблеском зари.
- Ло! Ло! - вырвался у него сочувственный оклик.
Инстинкт подсказывал ему близость хищного зверя, какого-нибудь
могучего животного кошачьей породы, преследующего добычу. Действительно,
через несколько мгновений из-за скалы пещерных людей выскочил леопард,
несшийся громадными прыжками. Человек, держа наготове дротик и палицу,
ждал с напряженным вниманием, с возбужденными нервами, жадно вдыхая
воздух... Но леопард пронесся, как пена на реке, и вскоре исчез вдали.
Тонкий слух охотника еще несколько минут улавливал его бег по мягкой
земле.
- Ло! Ло! - повторил он, слегка взволнованный, не изменяя
величественного, вызывающего положения.
Время проходило; луна выступала яснее; мелкие животные шевелились в
прибрежном кустарнике; среди водяных растений квакали исполинские жабы.
Человек наслаждался простой радостью жить среди раздолья вод, среди смены
света и теней. Потом он опять отступил, вслушиваясь, всматриваясь
привычным взглядом в ночной полумрак, угадывая его опасности.
- Э?! - вопросительно пробормотал он, прячась в тень кустарника.
Неясный топот сперва послышался в отдалении, потом стал ближе и
отчетливее. На равнину снова выскочил олень, он мчался столь же быстро, но
в его беге было меньше уверенности; он был весь в поту, дышал отрывисто и
громко. В пятидесяти шагах за ним, почти настигая его, виднелся леопард,
гибкий, изящный, без всяких признаков утомления.
Человек был удивлен и недоволен этой легкой победой хищника; его
охватил воинственный порыв, ему вдруг захотелось вмешаться в борьбу, но в
ней внезапно явилось нечто новое, ужасающее. Там, внизу, на опушке
кленовой рощи, вся освещенная лунным светом, обозначалась крупная фигура.
По глухому рычанию, по скачкам в двадцать локтей, по тяжелой гриве человек
узнал льва. Несчастный олень, обезумевший от страха, сделал крутой,
неловкий поворот и очутился в острых когтях леопарда.
После короткой ожесточенной схватки и отчаянного предсмертного вопля
олень пал мертвым к ногам победителя, но леопард в свою очередь замер от
ужаса; к месту битвы медленно приближался лев. Шагах в тридцати он
остановился с глухим ворчанием. Леопард колебался: жадность и трусость
боролись в нем; он подумал даже, не отважиться ли на борьбу со львом. Но
голос властелина снова, еще громче, как сигнал к атаке, прозвучал над
долиной, и леопард отступил. Низко склонив голову перед победителем, он
медленно удалялся, ворча от бессильной ярости и унижения.
Лев уже разрывал оленя, пожирая огромными кусками отбитую добычу, не
обращая внимания на побежденного, который продолжал отступление, дико
озираясь в полумраке своими золотисто-изумрудными глазами. Соседство льва
пробудило в охотнике осторожность; он еще тщательнее укрылся в своем
лиственном убежище, но без страха, готовый ко всему, что бы ни произошло.
После нескольких минут жадной еды зверь остановился; беспокойство,
испуг отразились во всей его позе, во вздрагивании его гривы, в трепетном
внимании. Вдруг, уже не сомневаясь более, он быстро схватил оленя,
перекинул его на спину и бросился бежать. Он уже пробежал несколько сот
локтей, когда из кленовой рощи, почти на том же месте, где незадолго перед
тем был он сам, показалось чудовищное животное. Среднее по виду между
львом и тигром, но несомненно крупнее, оно казалось олицетворением силы.
Страх пронизал человека до мозга костей.
Постояв несколько секунд, животное пустилось в погоню. Оно неслось,
как ураган, преследуя льва, направлявшегося в западную сторону; леопард
неподвижно следил за этой сценой.
Оба силуэта, все уменьшаясь, наконец исчезли. Человек уже подумывал
выйти из своего убежища, потому что леопард не внушал ему никакого страха,
как вдруг лев появился снова: очевидно, он встретился с каким-нибудь
препятствием вроде оврага или озера.
Охотник усмехнулся; его забавляло, что животное не умело рассчитывать
своего бегства; но он спрятался еще глубже, потому что оба врага
направлялись почти прямо на него. Обремененный ношей и утомленный
напрасными усилиями скрыться от преследователя, лев уступал в быстроте
чудовищу. Положение охотника становилось опасным. Он оглядел местность: до
ближайшего тополя было не меньше двухсот локтей; кроме того, пещерный лев
(так звалось чудовище) умел лазить по деревьям; до скалы пещерных
обитателей расстояние было вдесятеро больше. Охотник предпочел дожидаться
развязки на месте.
Колебание его было непродолжительно. Через несколько секунд животные
уже были около кустов, за которыми он скрывался. Увидя, что дапьнейшее
бегство бесполезно, лев бросил оленя и стал ждать. Эта обстановка, это
затишье напоминало недавнюю минуту, когда добыча была еще в когтях
леопарда. Кругом все было тихо; наступал час, возвещающий рассвет, час,
когда ночные животные удаляются на покой, а дневные начинают пробуждаться.
Стоял предрассветный полумрак; вершины деревьев утопали в бледной
мгле; трава трепетала каждым листиком под легким дуновением западного
ветра; повсюду было смутно, неопределенно, как будто нечто таилось во всей
природе - в лесу, и в заводях, и в шелковистых тучках, тянувшихся по небу.
С вышины на землю смотрели звездные светильники, уже начинавшие
угасать.
На возвышении в лучах месяца выделялась фигура пещерного чудовища с
высоким горделивым профилем, с гривой, ниспадающей на пятнистую шкуру, с
плоским лбом и выдающимися челюстями. Ниже виднелся лев, запыхавшийся, с
часто поднимающейся грудью, с тяжелой лапой на олене; он чувствовал
нерешительность перед колоссом, как недавно леопард перед ним; ужас и
злоба светились в его зрачках. В полумраке, участвуя душой в этой драме,
прятался человек.
Раздалось глухое рычание; чудовище, тряхнув гривой, стало спускаться
с возвышения. Лев отступил, оскалив зубы, и на минуту бросил добычу; но
вдруг, с отчаянием, с чувством оскорбленной гордости, он вернулся с
рычанием еще более громким и опять вцепился в оленя. Это было знаком
принятия вызова. Несмотря на свою необычайную силу, гигант не отозвался
тотчас же. Неподвижно, весь сжавшись, он рассматривал льва, оценивая его
силу и ловкость. Лев, с гордостью своей породы, стоял выпрямившись: ветер
раздувал его гриву. Нападающий зарычал еще раз, лев громогласно
откликнулся... и противники очутились на расстоянии одного прыжка.
- Ло! Ло! - прошептал охотник.
Пещерный лев перескочил это пространство и поднял громадную лапу; она
встретилась с когтями врага. Несколько мгновений рыжие и пятнистые лапы
оставались поднятыми одна против другой в последнем ожидании. Потом
последовало нападение; челюсти врагов сцепились, гривы смешались,
послышалось яростное рычание, показалась кровь... Сперва отступил лев под
жестким натиском. Но он оправился, поперечным прыжком напал на врага
сбоку, и борьба приняла нерешительный характер, так как нападение
пещерника было отражено...
Но вот ужасный удар свалил льва на землю, и пещерник, мгновенно насев
на него, принялся раздирать ему внутренности. Лев был побежден. Далеко по
окрестности разносилось эхо его предсмертных рычаний, все более и более
хриплых, более слабых, переходящих во вздохи, в стоны. Наконец затихли и
они...
Пещерник, не уверенный в смерти противника, продолжал терзать его
труп. Наконец, успокоенный, он отбросил льва презрительным толчком и, хотя
его плечи и грудь были покрыты широкими ранами, громким рычанием возвестил
победу свою и новый вызов врагам; которые могли еще таиться в полумраке...
День нарождался: серебристая полоска пробивалась внизу горизонта, луна
бледнела, точно испаряясь. Облизав свои раны, пещерник почувствовал голод
и направился к отвоеванному трупу оленя. Он был утомлен, логовище его было
далеко, и он искал убежища в тени, где мог бы спокойно насытиться.
Близость кустов, за которыми скрывался охотник, привлекала его внимание, и
он решил унести туда свою добычу.
Очарованный величием битвы, человек все еще любовался победителем,
когда вдруг заметил, что тот направляется прямо на него. Дрожь физического
страха пробежала по его телу, но он не потерял присутствие духа. Он думал,
что после битвы чудовище, нуждаясь в покое и подкреплении, не потревожит
человека в его убежище. Но он далеко не был уверен в этом; ему вспомнились
рассказы стариков в досужие вечера о ненависти огромного хищника к
человеку. Обреченный на постепенное вымирание, он как бы инстинктом
чувствовал, кто был виновником исчезновения его рода, и каждый раз, когда
встречался с человеком с глазу на глаз, вымещал на нем свою злобу.
Эти воспоминания проносились в голове охотника; он соображал,
оставаться ли в случае нападения в своем приюте или выйти на открытую
луговину. Правда, кусты ослабляли наступление, но зато на равнине легче
действовать дротиком и палицей. Ему недолго пришлось колебаться: пещерник
уже раздвигал ветви кустарника. Тогда охотник, разом приняв решение,
выскочил из-за кустов под прямым углом к отверстию, через которое
направлялось чудовище. Услышав шум раздвигаемых ветвей, животное
встревожилось, обошло кустарник, увидело человеческую фигуру и зарычало.
При этой угрозе вся нерешительность охотника исчезла: он поднял копье,
напряг мышцы и прицелился. Оружие заколебалось и впилось в горло хищника.
- Эо! эо! - крикнул охотник, потрясая высоко поднятой палицей.
Крепкий, красивый, могучий герой эпохи неустанной борьбы замер в
ожидании со светящимся взглядом. Пещерный лев приближался, съежившись, и
вдруг сделал прыжок. Человек с удивительной ловкостью отклонился в сторону
и пропустил мимо себя чудовище: в следующую минуту, когда животное
повернулось к нему, он сам перешел в наступление, и его палица опустилась,
как гигантский молот; хребет зверя затрещал. Раздался короткий, сдавленный
рев и шум падения; затем наступило безмолвие, и человек повторил
воинственный, победный крик: эо! эо!
Но он все еще держался настороже, боясь нового нападения, и
разглядывал зверя, его большие, широко раскрытые глаза, его когти длиной в
пол-локтя, гигантские мышцы, разинутую пасть, окрашенную кровью льва и
оленя, все его могучее тело со светлым брюхом и черной с желтыми пятнами
спиной... Страшный пещерник лежал мертвый; ему уже не придется больше
наполнять ужасом ночной мрак! Человек ощущал в душе чувство блаженства:
его волновала сладкая гордость; он точно вырос в собственных глазах.
Радостный и возбужденный, смотрел он, как на востоке яркими красками
разгоралась утренняя заря.
Первые пурпурные полосы показались на горизонте, и повеял утренний
ветерок. Дневные животные одно за другим начали просыпаться; птицы,
обращаясь к востоку, воспевали свою радость. Укутанная в легкую дымку
тумана, река сперва казалась тусклой, как олово; но туман быстро
рассеялся, и на зеркальной поверхности ее уже отражались разноцветные
облака, и заиграл целый мир красок и форм. Вершины больших тополей и
крошечные стебельки травы затрепетали, охваченные той же волной жизни. Над
дальним лесом появилось светило; лучи его разлились по долине,
перерезываемые тонкими бесконечными тенями деревьев. И человек простер
руки в смутном восторге. Он еще не умел молиться, но уже сознавал
могущество солнечных лучей и скоротечность своего собственного
существования. Потом он засмеялся и опять испустил торжественный крик:
- Эо! эо! эо!..
На краю пещеры появились люди.


II

Племя пзаннов

В час утренней улыбки природы у края пещеры потухли головни костра
после ранней трапезы. Погребальное дерево вышиной до ста локтей поднимало
свои ветви, увешанные беловатыми скелетами почивших пещерных людей. Слабые
порывы ветра по временам как будто пробуждали протяжные, размеренные
вздохи в воздушной усыпальнице. Старик, присев на корточки, вглядывался
дальнозоркими глазами в черепа, мелькавшие в тени ветвей, и вспоминал
историю того или другого прославленного охотника, товарища своей юности,
похищенного смертью.
Племя пзаннов наслаждалось весенним утром. Дети бегали и прыгали по
луговине до самого берега реки; между ивами сидела полунагая молодая
женщина и приводила в порядок рыжеватые волны своих волос; мужчины
неторопливо обсуждали планы охоты и работ; почти все они обладали могучими
мышцами, длинными энергичными головами воителей. Воины растирали в сосуде
из кремня красный сурик вместе с мозгом туров; тоненькими кисточками из
растительных волокон они расписывали себе лицо и грудь неуклюжими,
перекрещивающимися линиями, грубыми воспроизведениями форм, встречающихся
в природе. Некоторые обвешивали себе колени, лоб, шею, ноги
драгоценностями - подвесками из клыков, просверленных у самого корня
(зубов льва, волка, медведя, зубра, оленя), рыбьими позвонками, разными
камешками и раковинами.
Племя пзаннов поднялось уже на ту ступень человечности, когда
появляется любовь к труду и художественности. Это были охотники, но не
хищники; у них еще не было никакой определенной религии, но они уже
сознавали, что, кроме видимого ими мира, существует какой-то другой,
таинственный, непонятный. Племя пзаннов принадлежало к расе длинноголовых,
населявших в то время Европу. Они мирно жили отдельными общинами, не зная
унизительного рабства и отличаясь суровым величием, благородством и
добротой. Они занимали обширные области, в изобилии доставлявшие пищу, и
благодаря этому среди них не могло зародиться инстинктов насильственного
присвоения или низкой хитрости. Вожди племени, без принудительной власти,
свободно избираемые, управлявшие только силой своей опытности и мудрости,
не притесняли подчиненных.
После утренней трапезы и украшения себя началась работа женщин и тех
из мужчин, которые не участвовали в охоте этого дня.
Одни тонкой иглой с ушком сшивали меха, в которых предварительно были
проделаны маленькие отверстия каменным шилом. Другие обрабатывали свежие
кожи лощилами и скребками. Третьи отделывали каменные топоры, ножи, пилы,
резцы. Обтесывание камней легкими ударами, требовавшее необыкновенной
ловкости и терпения, позволяло лишь медленно изготовлять лезвия и острия;
благодаря постоянному обращению с материалом и проницательности,
приобретенной долгим навыком, мастер почти всегда угадывал, в каком
направлении выгоднее может быть направлен удар.
Другие исполняли еще более тонкую работу: они вырезывали из кости и
рога шила, остроги и удочки; эти орудия были настолько тонки и точны, что
человечество могло усовершенствоваться в изготовлении их лишь тогда, когда
вместо каменных вещей стали выделывать металлические.
Образчиком остроумной изобретательности могла служить игла: обломку
кости придавали округлую форму посредством кремня с зазубринами, затем
поверхность ее отшлифовывали тонкими песчинками и ушко просверливали
вращающимся острием; эта работа производилась крайне медленно, под вечным
страхом сломать хрупкое орудие.
Группа охотников собралась между тем у входа в пещеру. Один из
юношей, отличавшийся дальнозоркостью, влез на самую высокую скалу, чтобы
оглядеть окрестность. Налево за рекой горизонт замыкался мягкими
неопределенными тускло-фиолетовыми контурами леса. Прямо перед глазами
расстилались долины, пологие котловины, степи с едва заметными плоскими
холмами. Сзади высилась горная местность с вершинами, потонувшими в
бледном отблеске облаков. Повсюду виднелись животные, бродившие по
равнине: охотник различил табун лошадей и стадо туров. Он прокричал об
этом громким голосом своим товарищам, указывая рукой место охоты. Услышав
сказанное им, все отправились за оружием и через несколько минут
вернулись, вооруженные луками, острогами, дротиками, палицами. Когда все
были готовы двинуться в путь, старик-вождь оглянулся и крикнул:
- Вамирэх!
В ответ на этот зов на пороге пещеры появился молодой победитель
пещерного льва. Он колебался между желанием продолжать начатое накануне
изготовление плаща из шкуры убитого животного и желанием примкнуть к
охотникам. Молодость, призыв пробудившейся от сна долины, возгласы
товарищей взяли верх. Он вернулся в пещеру и показался вскоре вооруженный
луком и палицей. Тогда все двинулись по направлению к северу. Мысль
дикарей, возбужденная движением и впечатлениями прекрасного утра, скоро
утомилась, и они смолкали один за другим. Вскоре с высоты холма они
увидели стадо. Крупные травоядные паслись на равнине, расположившись
треугольником на протяжении двух тысяч локтей в окружности; число их
доходило до нескольких сот. Красноватые быки с мощными, как у львов,
боками, широкими черепами медленным шагом расхаживали между коровами и
телятами. Все это стадо представляло прекрасную картину спокойной мирной
жизни и в то же время могучей силы общественности.
По первому призыву своего вожака самцы должны были собираться для
битвы. Благодаря смышлености диких животных, качеству, которое вследствие
долгого рабства утратилось у их азиатских собратьев, они оказывались
способными к правильной обороне и даже к самостоятельным нападениям.
Охотники остановились. Прикрытые холмом, они обсуждали план атаки.
Строение местности и расположение животных представляли возможность
действовать двояким образом: или, скрываясь за цепью поперечных холмов,
напасть на стадо разом справа и слева, или же обойти стадо и напасть всем
вместе из-за рощи диких смоковниц. Большинство охотников через несколько
минут высказалось за первый план: второй, хотя и обещал в случае удачи
больше добычи, казался менее надежным, так как случайность могла спугнуть
животных прежде, чем охотники успеют добраться до своей засады.
Охотники разделились на два отряда: одним руководил человек с резным
жезлом в руке - знаком его сана; во главе другого стал старик гигантского
роста.
С обеих сторон движение совершалось правильно, с разумным
пользованием неровностями почвы.
Первый отряд, слегка опередив другой, почти приблизился к стаду на
расстояние полета стрелы, как вдруг бык-вожак стал обнаруживать признаки
тревоги. Подняв рыжую с белыми пятнами голову, он внимательно
присматривался и прислушивался. Затем загремел его голос, красивый и
величественный, как голос льва. Рассыпавшиеся травоядные встрепенулись и
собрались в кучу. Сомнение продолжалось недолго; у всех дрожь пробежала по
спине: был замечен враг, беспощадный двуногий враг, хорошо известный
животным. Был подан сигнал, и громадное стадо разом сорвалось с места и
бросилось бежать, потрясая топотом всю долину.
Отказываясь от своего плана, пещерные люди поднялись на цепь холмов,
скрывавшую их до тех пор. Более проворные показались на вершине; животные,
даже отставшие от бегущего стада, находились на расстоянии, в десять раз
превышающем полет стрелы. Животные неслись быстро, и охотники ясно видели,
что охота не удалась. Но наиболее пылкие из них, настоящие варвары
победоносной расы, не слушая вождей, без всякого расчета, только
соперничая друг с другом, пустились в погоню за быками. Трое из них в
несколько минут приблизились к стаду на расстояние полета стрелы. Стрелы
засвистели - один из быков зашатался, другой громко заревел. Тогда
прогремел клич:
- Эо! эо!
Снова посыпались стрелы - один из быков упал, за ним корова. Тогда
два быка как бы решили пожертвовать собой: они остановились, давая стаду
уйти. С минуту благородные защитники рыли копытами землю, устремив в
пространство большие мутные глаза, и наконец кинулись на врагов.
Навстречу им летели стрелы, наносившие глубокие раны, но воинственные
животные были как будто нечувствительны к ним и, чем более приближались к
охотникам, тем более свирепели. Уверенные в успехе и не торопясь
наступать, охотники рассыпались в разные стороны; но двое юношей
переглянулись и стали прямо перед быками, один с копьем, другой с палицей
в руке.
Охваченные волнением разыгравшейся драмы, остальные охотники
остановились, образовав полукруг.
Первый бык, несшийся низко опустив рога, с ужасающей быстротой
налетел на самого рослого из молодых охотников. Тот ловким поворотом
уклонился в сторону и вонзил копье в бок животного. Бык, обливаясь кровью,
зашатался, но тотчас же бросился опять, не так стремительно, но более
озлобленно. Оружие охотника во второй раз проникло в его внутренности, еще
глубже, еще беспощаднее. Животное зашаталось и упало на колени, как будто
готовясь принять смертельный удар. Но в ту минуту, когда опять поднялось
копье, бык вскочил на ноги и левым рогом поднял охотника. Однако охотник
попал не на острие рога, а на выпуклую сторону его, ему удалось вовремя
высвободиться, и третий, решительный удар, направленный в сердце, доставил
ему полную победу.
- Теран убил большого быка! - закричал он.
Рядом происходил поединок другого рода.
В тот миг, когда Теран одолел своего противника, второй бык бросился
на охотника, вооруженного палицей. Лицом к лицу человек отважно нанес удар
и полагал, что раздробил череп животного. Но удар соскользнул, отклоненный
поворотом рогатой головы, и сила его уменьшилась наполовину. Бык, как
молния, набросился на охотника и протащил его с десяток локтей. Он топтал
его копытами, рвал рогами, нанося в грудь смертельные раны. Охотники
встрепенулись; взвилось несколько стрел, пущенных опытными руками; кучка
отважных бросилась выручать товарища. Разъяренное животное храбро
двинулось на врагов. Стрелы дождем сыпались на него, одна за другой
вонзаясь в его красивое тело; но это не уменьшало его стремительности.
Встретив на дороге старика, не успевшего увернуться, бык опрокинул его.
Низко опустив голову, он собирался уже поднять его на рога, но удар
дротика в плечо заставил быка отскочить; между тем за стариком виднелся
Теран.
- Теран! Теран! - закричали охотники.
Теран увернулся от нападения быка и нанес новый удар; но палица его
скользнула по лопатке животного, и в тот же миг он очутился на земле;
острые рога уже наклонились над ним, все считали его погибшим, но в эту
минуту подоспел Вамирэх, быстрый и ловкий, с высоко поднятой палицей. Он
подхватил Терана и отбросил его в сторону.
Тогда кругом раздались крики:
- Вамирэх силен, как мамонт!
Вамирэх знаками отверг помощь товарищей и, остановившись в нескольких
шагах от быка, проговорил:
- Уходи, храбрец! Ты достоин того, чтобы жить и породить великое
поколение, ты должен еще долго пастись на чудной этой равнине.
Бык неподвижно смотрел на охотника большими голубоватыми глазами, и в
душе Вамирэха шевелилось сострадание к величавому животному, обреченному
стать жертвой человека. Обессиленное потерей крови, животное все еще
готовилось к битве и, низко опустив рога, выжидало нападения.
Но Вамирэх продолжал:
- Нет, храбрец!.. Вамирэх не тронет побежденного... Вамирэх жалеет,
что равнина лишится храбреца, который мог бы защищать свой род от льва и
леопарда...
Опустившись на колени, бык, теряя сознание, казалось, слушал
охотника. Вдруг голова его дрогнула, и слабое хрипение вырвалось из груди;
он вытянулся и, закрыв отяжелевшие веки, испустил последнее дыхание.
Так окончилась охота, оставив после себя тяжелое впечатление. Пять
быков, лежавших мертвыми на равнине, стоили жизни Вангабу, сыну Джеба.
Воины пзаннов еще раз познали силу и храбрость быков, но чувства,
волновавшие их, были похожи больше на печаль, чем на злобу. Они
сочувствовали последним словам Вамирэха, они знали, что травоядные
необходимы для существования людей. Поэтому еще за тысячу лет до
приручения животных люди старались умеренно пользоваться чужой жизнью и
щадить все живые существа, за исключением хищников и паразитов; они всегда
с любовью относились к могучим самцам, желая, чтобы стада оленей, быков и
табуны лошадей увеличивались и давали отпор крупным хищникам.


III

Погребение Вангаба

В вечернем сумраке, когда солнце казалось уже огненным шаром, из
пещеры выступили старцы и за ними все члены племени в глубоком унынии. Два
молодых воина несли останки Вангаба; красноватый свет падал на бледное
лицо, на истерзанную грудь, словно прощальный привет дневного светила
молодому существу, погибшему столь безвременно. Шествие медленно двигалось
по луговине, и только глухие рыдания жены и матери умершего нарушали
безмолвие этой сцены.
Наконец процессия достигла погребального дерева, и носильщики
поднялись на холм. Тогда к телу Вангаба приблизился старец, и все ждали
его слова, потому что он пользовался славой человека, умеющего говорить
народу. Некоторое время он оставался неподвижным, затем заговорил:
- Люди... Вангаб, сын Джеба... рожденный среди нас... был отважный
охотник и искусен в работе... тур, леопард, гиена знали его силу... из
останков убитых животных он умел приготовлять себе одежду и оружие... он
делал орудия из благодетельного камня... Люди... Вангаб, сын Джеба,
покинул жизнь... он больше не будет охотиться, он не будет снимать шкуру с
животных, он не будет приготовлять орудия из камня... Он был нам верным
товарищем... поэтому мы жалеем о Вангабе, сыне Джеба...
- Мы жалеем о Вангабе, сыне Джеба, - повторили все кругом.
Потом наступило молчание, еще более тяжелое; головы поднялись к
погребальному дереву, на которое в эту минуту влезал один из самых ловких
охотников. Он скользил с ветви на ветвь, среди скелетов предков.
Выбрав свободную ветвь, он потянул за конец бывшего у него в руках
ремня, к другому концу которого было привязано тело Вангаба, и останки его
медленно поднялись среди листвы. С теплого небосклона, с высокого неба
веяло такой мягкой негой, таким чудным дыханием жизни, такой величавой
тишиной, что товарищи Вангаба, его мать и вдова невольно забывали горечь и
ужас смерти. Труп наконец прикрепили к ветке, и он слегка покачивался
теперь среди скелетов. Умиравший день играл слабыми переливами на отмелях
реки, на вершинах гор, озаряя их волшебным, дробившимся светом. Скоро под
погребальным деревом не осталось никого, кроме горсти родственников и
близких друзей умершего. Сияние неба подернулось сумраком. Еще один день
исчез в глубине прошлого. Охваченные дрожью, смешивая в своем неразвитом
воображении мысль о смерти с мыслью о ночи, доисторические люди с ужасом
думали о смерти и в то же время как-то смутно мечтали о бессмертии.
Между тем молодая вдова лежала распростертая на траве; ее волосы
рассыпались среди растений, как цветы плакучей ивы среди кувшинчиков
пруда. Теран, друг Вангаба, почувствовал к ней жалость. Он стал шептать ей
слова утешения; она подняла на него глаза и с благодарностью думала о том,
что Теран, такой сильный между сильными, добр к женщинам и детям. Ночь
спустилась на землю, волки завыли в равнине, с берега реки доносился хохот
гиены, и крупные хищники выступали во всем своем могуществе.


IV

Островок

Вамирэх, сын Зома, несмотря на молодость, возбуждал удивление всего
племени пзаннов. Ловкий и сильный охотник, прекрасно сложенный и могучий,
он не лишен был и способности к искусству. Формы растений и животных
захватывали его воображение. Он любил бродить один по холмам, пробираться
по лесной чаще, плыть по течению реки не только днем, но и ночью, с
наслаждением присматриваться к окружающему, улавливать скрытые стороны
вещей. Длинноголовые обитатели тогдашней Европы не смеялись над подобными
людьми и к Вамирэху относились с глубоким уважением за его уменье
вырезывать рисунки на кости, роге и выделывать выпуклые изображения из
дерева и слоновой кости. Любя свое искусство, Вамирэх стал лучшим из
художников всех племен, перекочевывавших к весне на юго-восток. По целым
дням и неделям Вамирэх скрывался от своих товарищей, пользуясь уединением
в каком-нибудь убежище, где он мог отдаваться работе. Произведения,
которые он приносил из своих странствований, вызывали восторг всего
племени. Ни Зом, его отец, ни Намира, его мать, не тревожились долгими
отлучками сына, смутно веря в его счастье.
Однажды утром Вамирэх сел в свою утлую лодочку, готовую перевернуться
при малейшем волнении, и стал спускаться вниз по реке, управляясь при
помощи какого-то подобия весла. По мере того как скрывались из глаз
убежища пещерных людей, река становилась шире, но мелководнее; ее течение
перерезывали выступы скал, поросших мхом и лишайниками. Шум волн,
дробившихся об утес, звучал величавой мелодией, глыбы камня местами
возвышались с архитектурной правильностью и образовывали своды открытых
залов, в которых свободно разгуливал ветер и слышались какие-то рыдающие
отзвуки голосов.
На девственных берегах реки показался лес с гибкими ивами по опушке,
с сероватыми тополями и плакучими ясенями, с березами, рассеянными по
возвышенности, а позади них с целым миром растительных великанов, миром
лиан и других чужеядных растений, борющихся между собой.
Вамирэх бросил весло, пораженный величием зрелища; он любовался
дрожащими отражениями деревьев в воде, упивался разливавшимся в воздухе
крепким ароматом. Головы травоядных мелькали между деревьями и высокой
травой; стаи осетров поднимались по течению, касаясь подножия скал.
Показался островок. Вамирэх принялся грести и, направив челнок к южной
части острова, причалил к маленькой, окаймленной ивами бухте. Гигантские
лягушки с испугом бросились в воду, водяные курочки и чирки взлетели в
воздух. Вамирэх раздвинул ветви деревьев и очутился в укромном местечке;
земля здесь была утоптана и трава выполота, очевидно, нарочно. Вамирэх,
улыбнувшись, опустил руку в дупло ольхи и вынул оттуда скребки, пластинки,
заостренные кремни, куски костей, дуба и тетивы. Несколько минут он
оставался в безмолвном созерцании перед начатой статуэткой, еще
бесформенной, у которой были отделаны только верхняя часть головы, лоб и
глаза. Его охватывало блаженное чувство художника.
- Она будет окончена до наступления полнолуния! - воскликнул он,
сбрасывая плащ.
Вамирэх отправился к челноку за запасом костей и зубов, который он
привез с собой, и в течение нескольких минут колебался, продолжать ли
начатую статуэтку или заняться вырезанием из кости. Зубы пещерного льва
всего более прельщали его; он несколько раз брал их в руки. Острием резца
из кремня он намечал на них воображаемые очертания, прищурив глаза,
закусив губу. Затем он отправился бродить по островку, внимательно
осматриваясь кругом, как будто отыскивая модель - дерево, птицу или рыбу.
Он сорвал большой водяной лютик с желтым венчиком и пристально
рассматривал его. Крупные лепестки цветка, покрытого нежным глянцем,
тонкие тычинки, слегка розоватый стебелек приводили его в восхищение; но
еще более привлекали его наружные очертания цветка, которые он мог
воспроизвести своим резцом. Стараясь придать цветку естественное
положение, он укрепил его ветками и наточил свой резец. С клыком пещерного
льва в руке, весь погрузившись в работу, серьезно и страстно отдаваясь ей,
он начал набрасывать легкий эскиз лютика.
Верная и гибкая его рука была вполне пригодна для художественной
работы. Уже появился изящный контур с раскинувшимися лепестками и
оконечностями тычинок на тонких, нежных ножках. Взволнованный Вамирэх
остановился и еще крепче прикусил губу, прищурив глаза; работа была удачна
- цветок изящно выступал на нежной белизне кости. Вамирэх тихо рассмеялся
и прижал руки к груди. Но вскоре, недовольный некоторыми штрихами, он стер
их скребком и набросал вновь; однако опять было что-то не так: наступала
минута борьбы, когда работа становится тяжелой, вызывает озлобление.
С жестами огромного ребенка, опуская руки, ударяя ими по бедрам и
раздражаясь против вещей, которые держал, он раза два или три бросил
резец. Упорство, свойственное его племени, вскоре заставляло его, однако,
вновь браться за работу до тех пор, пока он не исправил все неверные
линии. Тогда он встал, утомленный, и даже не захотел взглянуть на свое
произведение. Грусть, чувство ничтожества перед природой охватили его
душу. Долго он оставался возле реки. Это была пора хода рыбы; вода кипела
разными породами ее, попавшими сюда из моря и направлявшимися против
течения. Половодье уже миновало, и на реке реже попадались уносимые
течением ветви и вырванные с корнем деревья.
Наступил полдень; тени стали короче, воздух колебался от жары, от
поднимающихся воздушных струек; но в сырости островка, под свежими ивами и
ольхами, это время было очаровательно. Ниже, на противоположном берегу
реки, Вамирэх увидел громадное рогатое животное, в котором признал зубра.
Животное не спеша достигло берега реки, двигаясь по образовавшейся здесь
каменистой плотине.
Сердце охотника встрепенулось при виде громадного млекопитающего; он
с восхищением смотрел на его широкий лоб, склоненный над рекой, на его
высокие ноги и могучую грудь.
- Эо! Здесь Вамирэх!.. Вамирэх! - закричал он пронзительным голосом.
Животное с удивлением подняло голову.
- Вамирэх оставляет тебе жизнь!
Зубр, кончив пить, удалился. Вамирэх достал кусок мяса тура,
поджаренного заранее, утолил им голод, растянулся на земле и скоро заснул.
Через некоторое время какой-то шорох разбудил его. Вамирэх увидел около
полудюжины водяных крыс. Вскочив в один миг, еще с трудом открывая глаза,
он тотчас же вспомнил о неоконченном рисунке. Взяв его в руки, он увидел,
что вместо неясных контуров цветка, как он думал, был воспроизведен точный
и изящный рисунок растения. Снова вооружившись резцом, Вамирэх углубил
линии с большей тщательностью и, просверлив отверстие у стебля для
подвешивания, улыбнулся, довольный своим новым украшением.
Но на этот день его творческие силы уже были истощены; он напрасно
пытался работать над статуэткой: неодолимая усталость, какая-то неловкость
сопровождали все его движения. Выбившись из сил, он спрятал материалы и
инструменты в дупло и поглядел на небо, чтобы определить время. До вечера
еще было далеко, хотя солнце уже начинало склоняться к закату, и под тенью
деревьев чувствовалась свежесть. Целые рои насекомых кружились в воздухе,
и над лесом собирались полупрозрачные облака. Вамирэх ощущал какое-то
давящее чувство - последствие избытка здоровья, излишка запаса сил. В душе
его шевелились неопределенные желания, мечты об охоте, об опасных
предприятиях.
Далекие страны, лежащие ниже по течению реки, по ту сторону лесов,
влекли его к себе. Неизвестные его племени, они возбуждали в нем живое
любопытство. Почему бы ему не отправиться туда? Юный и смелый, склонный к
трудным предприятиям, привычный к одиноким странствованиям, побуждаемый
художественным, пылким воображением, он повиновался этому желанию, которое
все возрастало и приняло наконец вполне определенную форму.
Тогда, тщательно осмотрев свои дротики, палицу, острогу с двумя
рядами зазубрин и убедившись, что течь нигде не угрожала его лодке,
Вамирэх взял весло и, бодрый, радостный, пустился в путь. По мере того как
он продвигался, лес становился гуще, а очертания берегов менее
определенными благодаря иловатому перегною, подвижным наносам и
растительным остаткам. Темноватая вода струилась медленнее, скалы
исчезали, местами возвышались тысячелетние деревья, на выступах дремали
громадные ящерицы, и крики попугаев покрывали все остальные величественные
звуки природы.


V

Лесной человек

Когда вечерний сумрак окутал реку, Вамирэх сообразил, что заехал
очень далеко в глубь леса. Он пристал к берегу, изжарил несколько кусков
осетра, убитого острогой по пути, и, утолив голод, начал припоминать
смутные предания своего племени.
Так, старец, переживший сто двадцать зим, но сохранивший свежесть
памяти, рассказывал о разрушении гор. За три поколения до него весь
юго-восток был загражден озерами и горами, за пределы которых ни пзанны,
ни какое-либо другое племя, известное им, никогда не переступало. Но вот

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIP НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ



Док. 121002
Опублик.: 21.12.01
Число обращений: 0


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``