Экс-депутат рады рассказал о последствиях блокады Крыма для Украины
ЗЕЛЕНЫЕ ДВЕРИ ЗЕМЛИ Назад
ЗЕЛЕНЫЕ ДВЕРИ ЗЕМЛИ

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Вячеслав Назаров.
Зеленые двери Земли

-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. `Зеленые двери Земли`.
ОСR & sреllсhесk by НаrryFаn, 7 Sерtеmbеr 2000
-----------------------------------------------------------------------


1. БЕРЕГ

В зеркале подрагивала бледно-желтая лента дороги, стремительно
несущаяся назад, плотная самшитовая изгородь по обе стороны, а за ней
темные шпалеры островерхих кипарисов. Дорога в этот час была пустынна, и
казалось, что машина летит не по центру огромного курортного города, а по
дикому субтропическому лесу, который каким-то чудом пересекла широкая
пластиковая тропа.
За деревьями блеснул шпиль морского вокзала. Причалом владела шумная
толпа.
Когда-то, в середине двадцатого века, этот город чуть не превратили в
гигантскую оранжерею. Обсуждали даже проект огромного пластикового купола,
который предохранил бы чуткие субтропики от ветров соседнего умеренного
пояса. Уже вздыбились над поникшими кипарисами прямоугольные хребты
высотных гостиниц, уже выстроились пальмы в унылый солдатский строй вдоль
однообразных раскаленных улиц, вокруг сиротливых постриженных и побритых
скверов.
К счастью, от строительства купола отказались. Вспучились под яростным
напором трав разграфленные асфальтовые дорожки и рассыпались в прах.
Утонули в буйном цветении похожие на утюги здания санаториев. И старый
город, пахнущий нагретой на солнце галькой, рыбой, морем, остался прежним
- диковатым и гостеприимным.
И вот сегодня весь город хлынул ранним утром на причал, оттеснив и
растворив в себе репортеров. Невозможно было понять, кто отплывает, кто
провожает, кто, узнав о предстоящей экспедиции, просто пришел посмотреть,
послушать, потолкаться в прощальной суете.
Это было похоже на огромный веселый праздник под бледным, продрогшим за
ночь небом, которое уже начало золотиться с востока, со стороны старого,
давно заброшенного маяка. Два чопорных англичанина в белых бедуинских
накидках пытались приподнять друг друга, чтобы по очереди оглядеться.
Рослый седой негр по-мальчишески подпрыгивал, опираясь на плечи рыжего
скандинава. Молоденький репортер, потерявший всякую надежду пробиться
сквозь толпу, обреченно опустил в землю объективы своей камеры и плачущим
голосом повторял: `Пресса, пресса`. Пружинные антенны на его шлеме
качались, словно кисточки.
- Товарищи, пропустите же, я опаздываю!
Внушительный чемодан Нины действовал безотказнее любого пропуска - люди
сразу догадывались, что это один из членов экспедиции. Опечаленный
репортер оживился и застрекотал камерой, а несколько `добровольцев` начали
расчищать дорогу, пробуя перекричать толпу на восьми языках. Но толпа была
бесконечна, и Нину засосала, закрутила гудящая рупор-воронка, ей стало
казаться, что вообще не существует ни моря, ни пирса, ни белого борта
`Дельфина`, а только спины и лица, спины и лица, и этот ровный,
закладывающий уши гул. И трудно сказать, чем бы все кончилось, если бы
рядом каким-то чудом не оказался сам профессор Панфилов.
- Ну, где же вы, Ниночка... Уисс волнуется. Я тоже. Уисс не выносит
всего этого шума. Я, кстати, тоже... - И он подхватил чемоданы.
Профессора узнали. Панфилова вся планета ласково называла `Пан`.
Действительно, этот сухонький, деликатно торопливый, ослепительно
синеглазый старичок очень походил на доброго славянского Духа Природы -
покровителя всего живого.
Сколько ему лет? Иногда он отвечает - сто. Иногда - двести. И почему-то
всегда хочется верить, что он бессмертный.
Строительство энергопровода Венера - Земля началось за два года до
рождения Нины. Долго и придирчиво искали место для будущей приемной
станции. И нашли. Очень хорошее место. Удобное. Практичное. Оно
удовлетворяло всех - геофизиков, авиаторов, строителей, экономистов. Всех,
кроме Пана. Потому что гигантская стройка должна была растоптать какой-то
хилый лесной массив и замутить какие-то безвестные речки. И Пан восстал.
Против всех.
Самый большой электронный мозг Земли подтвердил целесообразность
старого выбора. Но Пан тихо и смущенно настаивал на своем...
Нина узнала эту историю в четвертом классе. Из учебника. Энергопровод
Венера - Земля работал. Он был виден из окна интерната даже днем. Нина
смотрела на уходящий в небо зеленовато-голубой шнур и думала о человеке,
который сумел переубедить всех и перенести великое строительство за тысячи
километров. Она дышала пряным, бодрящим воздухом, плывущим в распахнутое
окно, - природа щедро отплатила людям и Пану за добро и заботу... И кривые
графиков казались Нине побегами прорастающей травы...
Они беспрепятственно преодолели последние десятки метров, и уже в
подъемном лифте Нина, отдышавшись, сказала:
- Ой, Иван Сергеевич, посмотрите! Юрка! Мой Юрка. Я же оставила его
дома! Ну, погоди же... Вот вернусь, я тебе задам!
Юрка был далеко, он не слышал, он только беззаботно смеялся и победно
махал рукой.
- Не волнуйтесь, Нина. Юра уже вполне самостоятельный молодой человек.
Приехал провожать свою знаменитую маму.
- Но он же потеряется!
- Не думаю. Ему уже десять лет, если не ошибаюсь, и он не в марсианской
пустыне. Ему пора самостоятельно изучать мир...


А Юрка читал мальчишкам лекцию. Его голос не мог побороть монотонный
гул толпы, и добровольные переводчики повторяли Юркины слова тем, кто не
расслышал или плохо понимал по-русски:
- Вот эта высокая женщина рядом со старичком - его мама. Она
ассистентка профессора Панфилова.
- А кто такой Уисс?
- Уисс - это дельфин, который поведет корабль. Он очень умный. Может,
он у дельфинов тоже профессор.
Взрослые, заинтересованные ребячьей болтовней, придвигались поближе.
- Смотри, мальчик, твоя мама снова вышла на палубу...
- Значит, сейчас выпустят Уисса.
Толпа охнула. В корпусе корабля, стоявшего у стены, открылся люк.
Прошла томительная секунда. Из черного провала мощным броском вылетела
трехметровая торпеда и ушла под воду без единого всплеска.
Мгновенная тишина сковала причал. Слышно было, как лениво шевелится
волна. Прошла секунда, две, пять...
- Ушел, - выдохнул кто-то, и этот полувздох-полушепот пронесся по всей
площади из конца в конец.
- Уисс! - изо всех сил закричал Юрка. На глаза навернулись слезы.
Словно услышав свое имя, Уисс вынырнул у самой причальной стенки,
свечой взмыл в воздух метра на два, сделал кульбит и ушел в воду - на этот
раз неглубоко. Он кружил рядом с кораблем, то уходя, то возвращаясь,
словно приглашал за собой в налившуюся густой синью морскую даль...


Нина перевела дыхание. Уисс не ушел. Уисс послушался. Уисс зовет к себе
в гости.
Прогремели трапы, прозвучали последние гудки, причал с пестрой толпой
поплыл мимо.
Юрка стоял по-прежнему на парапете и махал ей рукой.
Она погрозила ему пальцем как можно более строго, но не выдержала,
всхлипнула, улыбнулась и опустила руку.
Толпа кипела, в небо летели шары, от которых шарахались чайки, а она
долго-долго видела за кормой только синюю куртку сына и опущенную русую
голову...


- Уот из ю нэйм?
- Что? - Юрка поднял глаза и шмыгнул носом.
- Уот из ю нэйм?
Перед ним стоял мальчишка такой же длинный и тощий, в такой же синей
куртке и с такими же белобрысыми вихрами. Только нос был смешно вздернут,
а на загорелой физиономии выступала целая россыпь непобедимых веснушек.
Мальчишка смотрел открыто и сочувственно.
- Юрка.
- Юр-ка... Ит из гуд нэйм - Юрка! Энд май нэйм из Джеймс. Джеймс Кларк.
- Юрий Савин, - официально представился Юрка и протянул руку.
Веснушчатый англичанин разразился целой речью, и Юрка покраснел.
- Ай спик инглиш вери литл...
Мальчишка попробовал объясниться по-русски:
- Я знайт... два дельфин... играть... недалеко море... не бояться...
биг энд литл... бэби. Смотреть?
- Пойдем, - решительно сказал Юрка. - Пойдем посмотрим, где играют
большой и маленький дельфины, ты это хотел сказать, Джеймс?
- Иес, иес, - закивал англичанин. - Юрка!
Они засмеялись оба и, взявшись за руки, соскочили с парапета на влажный
пластик пирса.


Нина с наслаждением, полузакрыв глаза, подставила лицо свежему
утреннему бризу. Прохладный ветер скользнул по щеке, растрепал прическу.
Прямая линия берега постепенно изгибалась в дугу, горы, горбатые и
мощные, улеглись поудобнее и застыли у самой воды. Пробежали серебряными
жуками вагончики фуникулеров и, уменьшаясь, исчезли.
Теперь только малахитовые потоки лихорадочно спутанных, ошалевших от
солнца и соленого ветра растений тяжело падали с желтых скал на матовое
стекло моря.
Нине почудилось движение в плавных линиях береговых скал. Лишь на
мгновение, но движение. Какая-то напряженная мука чудовищно медленного
перемещения, которое рассеянному глазу туриста кажется неподвижностью.
Берега ползли в море.
Жизнь возвращалась в море - медленно и неодолимо...
Когда в полутемной комнате мелькнет полумолния фотовспышки, глаза на
долю секунды видят не тени вещей, а их истинный объем и расположение в
пространстве. Это продолжается только долю секунды, но цепкая память
навсегда отпечатывает в подсознании картину увиденного, и ты много времени
спустя, сам себе удивляясь, в полной темноте безошибочно находишь
дорогу...
Так было и сейчас. Нина широко открыла глаза, и все стало обычным -
просто берег, уже тронутый сверху оранжевым, отступал к горизонту, а
высоко в небе синеватые облачка пара вдруг начали быстро расплываться,
разбрасывая по сторонам мгновенные радуги...
Но тревожная льдинка под сердцем не таяла.
Порыв ветра - и столб яркого света, отраженного белой мачтой, возник,
исчез, возник снова и запылал а полную силу.
Нина оглянулась. Из горящего зеленого моря вставало большое прохладное,
плоское солнце, и бушприт `Дельфина` был нацелен в него, как стрела в
мишень.
А в нескольких сотнях метров, на желтой тропинке между кораблем и
солнцем, мелькал в холодном огне острый плавник.
У нес вел корабль за собой.

2. РАЗВЕДЧИК

Несколько часов между закатом и рассветом Уисс отдыхал. Отдых нужен был
не столько ему, сколько существам, которые храбро плыли за ним в железной
скорлупе большого кора.
Зумы...
Уисс лежал без сна, покачиваясь на волнах, и перебирал дневные
впечатления, пытаясь построить четкий, логический узор. Это удавалось
нечасто.
Иногда, после очередной трансляции в коралловые гроты Всеобщей Памяти,
он говорил с Бессмертными. Бессмертные задавали недоверчивые вопросы или
вообще отмалчивались. Только Сусип понимал Уисса. Грустные лиловые тона
его речи успокаивали и ободряли, а мятежные знания Третьего Круга помогали
находить выход из неожиданных тупиков.
Но даже Сусип не мог понять всего. Потому что он был далеко. Есть
нечто, чего не передать по живому руслу Внутренней Дуги...
Тонкий голубой звук пронзил тишину, ударил в гулкий панцирь ионосферы и
рассыпался на сотни маленьких магнитных смерчей. Ионосфера помутнела с
востока, в ее невидимой до сих пор толще закипели белые водовороты.
Короткая магнитная буря неслышно пролетела над морем, дрожью тронула
кожу.
Серебряная радиозаря разгоралась. Первые всплески солнечного дыхания
коснулись ночного неба, приглушили монотонные всхлипы умирающих нейтринных
звезд, отдаленный рев квазаров и быстрый неуверенный пульс новорожденных
галактик. Тончайшая паутина изменчивого свечения, сотканная из миллионов
вспыхивающих и затухающих радиовихрей, плотно обволакивала все: огромное
белое небо, белое море и даже полупрозрачный дымчато-молочный воздух - все
сверкало и словно пело торжественно:

Тебе дано законом Братства
бессменно жить,
и умирать, и возрождаться,
и плыть, и плыть...

Но видел и слышал это только Уисс.
Исполинская и прекрасная игра и космическая вакханалия радиорассвета не
существовала, не существует и не будет существовать для зумов, которые
спят сейчас в своей железной колыбели.
Усилием воли, с некоторых пор уже привычным, Уисс отключил все
рецепторы, кроме светового зрения и инфраслуха. Сейчас он воспринимал
окружающее почти как зум.
Мир погас. Темнота и тишина, нарушаемые лишь ворчливым шепотом волн,
обступили дэлона. Даже звезд не стало видно - их закрывала непроницаемая
пелена туч.
Чувство одиночества, затерянности сжало сердце Уисса.
Сусип прав. Двухлетнее общение с зумами, `вживание` в их психику и опыт
изменили в чем-то самого Уисса. Он старался `видеть` и `думать` как зум,
без этого сама идея эксперимента бессмысленна. И теперь у него получается.
`Слишком хорошо получается` - так показал Сусип, и в спектре его была
тревога.
Кажется, бессмертные стали сомневаться в его душевном здоровье... Нет,
он здоров. Его не тянет к скалам, морской простор по-прежнему пьянит и
властвует над ним...
Уисс припомнил, как после добровольного `плена` в акватории зумов он
почуял вдруг запах вольной воды...


Когда в специальном контейнере зумы привезли его на свой кор, он очень
волновался. Не за свою безопасность, нет - он боялся, что зумы не поймут,
не пойдут за ним, передумают.
Но когда с лязгом раскрылся люк и в открытый проем ударила волна,
пропахшая йодом и чем-то еще до спазм близким и неповторимым, Уисс забыл
обо всем. Мускулы сжались инстинктивно, и никакая сила не могла удержать
его в ту минуту в душном кубе контейнера. Его локаторы, привыкшие за два
года повсюду натыкаться на оградительные решетки, провалились в пустоту, и
только далеко-далеко электрическим разрядом полыхнула фиолетовая дуга
горизонта.
Он опомнился через несколько секунд, но этих секунд было достаточно,
чтобы кор остался далеко позади. Какая-то бешеная, слепая радость владела
всем существом, каждой клеточкой и нервом - и сильное, истосковавшееся по
движению тело ввинчивалось в плотную воду, оставляя за собой клокочущий
водоворот. Внутренний глаз - замечательный орган, неусыпный сторож,
следящий за состоянием организма, - укоризненно замигал, докладывая о
недопустимой мышечной перегрузке.
Уисс немного расслабился, замедлил ток крови и, глубоко вздохнув, ушел
в глубину.
Медлительные ритмы подводной стихии окутали его. Отголоски шторма,
ревущего где-то в тысяче километров, слегка покалывали метеоклетки,
скрытые под валиками надбровий, переливчатые вкусы близких и далеких
течений щекотали язык, разноцветные рыбешки с писком шарахались во все
стороны из-под самого клюва.
Все вокруг мгновенно изменилось, вспыхнуло ярчайшими невероятными
красками, заструилось невесомо и бесплотно, уничтожив формы, объемы,
перспективы, расстояния, размеры - все динамично вписывалось друг в друга,
сливалось, оставаясь разделенным - большое и малое, далекое и близкое.
Уисс видел одновременно плоскость водной поверхности над головой и
обточенную прибоем разнокалиберную гальку дна, крошечный
золотисто-прозрачный шарик диатомеи с изумрудной точкой хлорофилла в
центре и многометровые хребты волнорезов, окаймлявших сине-зеленый бетон
причальной стенки - низ и верх, север и юг, запад и восток. Световое
зрение могло обмануть, солгать - песчинка у самых глаз кажется больше
утеса на горизонте, - но в мире звука существовали только истинные размеры
и объемы, не искаженные перспективой.
Уисс немного увеличил частоту ультразвука, и лучи локатора прорвались
через экран морской поверхности. Все, что было в воде, стало теперь
прозрачным, то, что в воздухе, - видимым.
Причал выгнулся дугой метрах в пятистах, и пестрая толпа зумов замерла
на нем неподвижно. Смутные, беспорядочно тревожные импульсы шли от толпы.
Неподвижен был и железный кор, похожий на уродливого кита.
Уисс сузил поле и выделил среди зумов две знакомые фигуры на палубе.
Нина и Пан застыли, подавшись вперед, и тоже излучали беспокойство.
Тревога и недоумение передались Уиссу. Что там случилось? Почему там
все неподвижно, как на мертвых изображениях, которые Нина называет
`фотографии`?
Зумы передумали?
Он скользнул локатором по толпе. Глаза снова выделили знакомое -
маленькую фигурку сына Нины.
Юрка был напряжен и неподвижен, как и все. Рука с растопыренными
пальцами поднята вверх, на глазах слезы, губы движутся
медленно-медленно...
Он кричит?
Уисс поспешно перешел на инфраслух. Целая вечность прошла, пока из
отчаянно медленных колебаний составилось слово:
- У-у-у-и-и-и-с-с-с!
Уисс!
И вдруг он понял. Ему стало легко и весело, и дерзкий план перестал
казаться сумасбродным.
Зумы его потеряли!
Вырвавшись на свободу, Уисс, сам того не заметив, перешел на обычный
жизненный ритм дэлона. Поэтому и толпа, и Пан, и Юрка казались ему
неподвижными - он жил и действовал вчетверо быстрее. Опьяненный восторгом,
он забыл, что у зумов лишь одно световое зрение, и стал для них невидимым.
Зумы растерялись, решив, что он бросил их.
И милый маленький зум зовет его назад...
Несколькими мощными движениями дэлон преодолел добрые четыре сотни
метров, взмыл в воздух у самой причальной стенки, описав долгую полую
дугу, и снова ушел в воду, теперь уже неглубоко.
И сквозь беспорядочные вспышки радости он уловил вдруг ломкую,
неуверенную, но вполне связную пентаволну Нины:
- Спасибо, Уисс!
Эти задыхающиеся, неумело напряженные, похожие на пугливый шепот
ламинарий, биенья биотоков развеяли последние тени сомнений.
Он свистнул на все море:
- Вперед!
И железный кор послушно двинулся за ним, и солнце выплыло навстречу...


Метеоклетки чувствовали, что сегодня будет ясный день, но пока над
свинцовым морем висел серый рассвет и торопливые неопрятные тучи бежали на
север. Белый кор покачивался в полукилометре, бессмысленно тараща зрачки
ночных позиционных огней.
Уисс просвистел призывно, но ответа не было: зумы уже спали.
Мутная мгла ненастья угнетала. Уисс переключился на инфразрение.
Багровую поверхность моря пронизали миллиарды огненно-рыжих пульсирующих
жилок - это перемешивались теплые и холодные слои. Растрепанные холодные
тучи превратились в полупрозрачные зеленоватые дымки, сквозь которые
большим осьминогом с растопыренными щупальцами синело солнце в своей
раскаленной короне...
Уисс описал дугу в багровой воде, расправляя затекшие мускулы, рывком
вылетел в воздух и увидел внизу, в изогнутом зеркале воды, свое
увеличенное в несколько раз отражение. В следующую секунду он бесшумно
вошел в воду и плавным движением направил тело в бодрящий холодок глубины.
И снова увидел свое отражение - теперь уже наверху, на рубеже воды и
воздуха.
Уисса всегда волновал и будоражил этот рубеж - граница двух разных
миров, таких близких и таких непохожих. Ему и пришлось идти в эту разведку
к зумам.


Та памятная августовская ночь ничем не отличалась от предыдущих. Было
душно, и пришлось на несколько градусов понизить температуру кожи. Теплая
вода пахла железом заградительных решеток. Сгорая в атмосфере, печально
шуршали бессчетные метеориты и сгустки космической пыли. Монотонный
звездный дождь убаюкивал, навевал дремоту.
Дела шли плохо. Целый год `плена` добавил немного нового к наблюдениям,
сделанным четыре тысячи лет назад. Зумы почти не изменились биологически,
общие психические индексы остались прежними. Никаких сдвигов.
День обычно кончался игрой. В игре любое животное раскрывается
полностью, и с ним легче работать. Вот и сегодня молодая зумка принесла
свежей рыбы, и они минут пятнадцать возились в воде. Уисс искренне
веселился, пытаясь скопировать подводные пируэты этого забавно и по-своему
милого существа. Зумы, как и все сухопутные, любят воду - сказывается
природный инстинкт, - но на этот раз вопреки обыкновению зумка играла
неохотно и вскоре вылезла на берег.
Она сидела на влажном камне и смотрела на звезды. На коленях у нее
поблескивал небольшой аппарат, которым зумы пользуются для копирования
звуков.
Уисс, отключив световое зрение и локаторы, дремал, прижавшись боком к
нагретому за день камню. Бессвязные отсветы дневных мелочей освобожденно и
легко кружились в голове.
Что он знает об этом существе, сидящем рядом и таком бесконечно
далеком? Знает его повадки и привычки, оно откликается на имя Нина, иногда
даже на пента-волну, хотя почему-то пугается при этом. Но что руководит
этим нескладным примитивным телом? Какая власть, какие побуждения
заставляют зумов тратить время и силы на создание искусственной среды,
разрушая естественную? Ощущение неполноценности? Страх перед миром? Голод?
Камешек скатился с откоса, булькнул в воду. Зумка завела свой аппарат.
Из коробки поползли тягучие завыванья, с помощью которых зумы общаются.
Уисс досадливо зажал инфраслух - нудное бормотанье раздражало его.
Он уже почти спал, когда увидел МЫСЛЬ. Сначала он подумал, что это сон,
потом - что рядом появился неведомый товарищ, но уже через секунду понял,
что МЫСЛЬ исходит из аппарата зумки, и замер.
Это не была речь дэлона - в ней клубились, плясали, замирали и
разгорались вновь чужие краски, чужие, невнятные и мятежные образы.
Дрожа всем телом, Уисс пытался понять, что говорит многотональный,
многотембровый голос. Волнение мешало ему вжиться в ритм, всмотреться в
невиданные, дикие сплетения и ассоциации. Но вот мелькнуло в сумбурном
потоке знакомое - ослепительная синева и белые пятна в синеве.
Небо! Конечно, небо - уплощенное, искаженное непривычным ракурсом, но -
небо Земли! И суша - от края до края, без единой полоски воды - гигантские
каменные волны с белоснежными шапками на гребнях - застывшее на века
мгновенье бури...
И снова хаос непонятного, но почему-то тревожно знакомого, словно
кто-то на чужом языке пересказывает историю, которую ты давно забыл,
что-то мерещится в диковинных созвучиях, мельтешит - и исчезает.
И вдруг рывком - огромная фигура зума: лохматая голова заслоняет
солнце, плечи раздвигают горы, а в руках у него...
Это ярко-алые, судорожно трепещущие языки, похожие на щупальца бешеного
кальмара...
Красный Глаз Гибели, страшное проклятье Третьего Круга, едва не
погубившее пращуров - клубок вечного ужаса, от которого через много
миллионов лет вздрагивают во сне далекие потомки - враг всего живого -
ОГОНЬ!
МЫСЛЬ продолжалась, но Уисс уже не видел ее - сработали сторожевые
центры Запрета, заглушив опасные видения мягкими успокаивающими
колебаниями.
Каждый дэлон проходил через операцию Запрета сразу после рождения: в
подсознании блокировалось все, что связано с тайнами Третьего Круга эпохи
Великой Ошибки. Этого требовали благоразумие и забота о духовном единстве
народов Дэла.
Только Бессмертные, несущие знаки Звезды, обречены были на звание
Всего. Но чтобы уберечься от Безумия Суши, они ограждали мозг нервными
центрами, мгновенно реагирующими на опасность...
МЫСЛЬ погасла. Зумка уже не сидела, а стояла. Она заметила волнение
Уисса и взволновалась не меньше. Потом вдруг сорвалась с места и бросилась
вверх по откосу, скользя и спотыкаясь на сырой от ночной росы гальке.
Уисс свистнул с такой яростью и силой, что по воде побежала рябь.
Тонкая, бесконечно тонкая ниточка между двумя мирами - неужели ей суждено
порваться?
Зумки все не было, и Уисс бешено метался по акватории, вспарывая воду
спинными плавниками. Чью МЫСЛЬ он видел? Чья гордая и страстная душа
соединила в себе жгучую резкость молний и томную нежность утреннего бриза?
Чей исступленный разум выплеснулся в бурной исповеди?
Что несет могучий голос - надежду или угрозу?
Огромный зум - и Глаз Гибели...
Мозг Уисса кипел, и напрасно мигал предупреждающе внутренний глаз -
врожденное чувство самосохранения на этот раз изменило дэлону.
А зумки все не было.
Что, если... Что, если эти странные существа, которых дэлоны ставят
между спрутами, строящими города на морском дне, и касатками, у которых
инстинкт хищника сильнее примитивного мышления, - что, если зумы тоже...
Нет, невозможно. Биологически зумы не изменились, а разве может возникнуть
Разум у животных, которые предают и убивают себе подобных?
С откоса полетела галька. К Уиссу бежали двое - Нина и старый зум,
откликающийся на имя Пан. Они остановились у самой воды, возбужденно
размахивая верхними конечностями, и забормотали быстрее обычного. Зумка
показывала то на аппарат, то на Уисса. Дэлон мучительно напрягал
инфраслух, пытаясь уловить смысл бормотания:
- С-о-в-е-р-ш-е-н-н-о с-л-у-ч-а-й-н-о... В-к-л-ю-ч-и-л-а н-е т-у
с-к-о-р-о-с-т-ь...
- Ч-т-о т-а-м з-а-п-и-с-а-н-о?
- С-к-р-я-б-и-н... П-о-э-м-а о-г-н-я... В-к-л-ю-ч-и-л-а н-е т-у
с-к-о-р-о-с-т-ь...
Зумы бормотали и бормотали, а мысли Уисса уже неслись по крутой
траектории вокруг темного ядра загадки.
Огромная фигура, закрывшая солнце, и Глаз Гибели над головой...
Угроза?
На берегу поднялся переполох, и по воде резанул луч прожектора. Уисс
раздраженно метнулся в сторону и сильным броском ушел в темноту, к самому
ограждению, где глухо дышало море.
Если это угроза, то не от самих зумов. Агрессивность зумов не идет
дальше самоистребления - об этом говорят память тысячелетий и собственный
опыт.
Но они могут быть орудием чужой воли, и тогда гипертрофированная
способность к подражанию, тяга к искусственному дадут отравленные всходы.
Он может скрываться там, в непроходимых и безводных дебрях суши,
незваный гость межзвездных бездн, Разум, чуждый Земле и потому беспощадный
- и его враждебные внушения заставляют зумов разрушать Равновесие Мира...
Разум, враждебный Разуму. Снова нелепость. Снова круг. Замкнутый круг.
Уисс чувствовал интуитивно, что кружит рядом с истиной, но что-то
внутри цепко держало, направляя на ложный путь, какая-то сила в последний
момент отклоняла от цели прямую стрелу мысли.
И вдруг он понял - центры Запрета. Это они, неусыпные клетки, спасая
мозг от опасной перегрузки, направляют поиск по дорожкам известных формул.
И загадку не раскрыть, круг не разомкнуть, пока...
- У-и-с-с!
Ниточка ведет в запретные области, и кто знает, что будет, если
потревожить многомиллионный сон древних сил...
- У-и-с-с!
Его никто не обвинит в трусости. Добровольное сумасшествие равносильно
самоубийству...
- У-н-с-с!
Но ведь это единственный шанс...
Когда Уисс вернулся к берегу, там суетилось около десятка зумов.
Сильный голубоватый свет двух прожекторов заливал площадку над бухточкой,
до самого дна пронизывая воду. Метрах в десяти от берега на поверхности
покачивался большой красный буй, с которого свисал решетчатый
металлический цилиндр.
Уисс уже знал его назначение - это был ультразвуковой передатчик,
довольно точно имитирующий естественный сонар животных. Цилиндр доставил
немало неприятных минут Уиссу: зумы с его помощью то транслировали
бессмысленные отрывки чьих-то позывных, сбивая с толку, то ослепляли
неожиданными импульсами, заставляя натыкаться на окружающие предметы, то
без всякой видимой системы и цели повторяли собственные сигналы дэлона.
Цилиндр появился некстати. Меньше всего расположен был Хранитель Пятого
Луча заниматься сейчас игрой. Он ждал действий куда более значительных,
чем нехитрые манипуляции с ультразвуком. Но молодая зумка, наклонившись у
самой воды, без конца повторяла его имя и лопотала, лопотала что-то, и
столько отчаянной просьбы было в ее лопотанье и жестах, что Уисс,
недовольно фыркнув, подплыл к злополучному цилиндру.
Он едва успел переключиться со светового зрения на звуковидение, как
передатчик заработал. Цилиндр превратился в багровое яйцо, потом в
малиновый шар, быстро распухающий в огромную розовую сферу - пока звуковой
пузырь нарастающего свиста не лопнул, брызнув искрами в черную тишину.
И вдруг через короткую паузу снова зазвучала МЫСЛЬ. Теперь она исходила
из цилиндра, свободная от искажений и помех. Многократно усиленная, она
лилась громко и свободно - и все-таки ускользала от понимания, проносилась
мимо сознания и терялась где-то за пределами памяти.
Центры Запрета работали безотказно. Как плотина во время паводка, они
направляли разрушительный поток чуждых понятий и чувств мимо, мимо - в
проторенное русло Забвения.
Обязанностью Хранителя Пятого Луча была разведка. И не больше.
Но Уисс сделал то, на что до сих пор не решался ни один дэлон.
Он отрезал себя от внешнего мира, убрав воспринимающие рецепторы.
Сосредоточившись, представил себе свой мозг. Поплыли перед внутренним
глазом сложнейшие переплетения нервных волокон, лучистые кратеры нервных
центров, миллиарды пульсирующих и мерцающих нейронов, собранных в
причудливую вязь бугорков и извилин.
Он скоро нашел то, что искал, - небольшой серовато-белый бугорок мозга
у затылка, отороченный неровным пунктиром пурпурно-лиловых звездочек. Это
и были центры Запрета.
Уисс мысленно соединил звездочки одну за другой извилистой сплошной
линией, трижды опоясавшей подножие бугорка.
Звездочки продолжали мигать.
И тогда, собравшись с духом, Уисс пустил по воображаемой линии
сильнейший разряд.
Он услышал свой собственный вопль, уносящийся в пространство, и ощутил,
как горячая судорожная боль тысячами молний ударила из мозга по всему
телу, корежа и ломая суставы, растягивая сухожилия и мускулы.
Он задыхался, и не было сил перевести дыхание.

3. ЗАПРЕТНЫЕ СНЫ

Он все-таки перевел дыхание. Сеть кровеносных сосудов, ветвясь и
истончаясь, разнесла живительный кислород во все уголки организма.
Судорога медленно отпускала тело. Скрюченные мышцы расслаблялись и
оживали. Боль уходила.
Уисс сжег центры Запрета.
Вначале он ничего особенного не ощутил. Но когда ушла боль, откуда-то
снизу подступила фиолетово-черная бесконечность, растворила его в себе.
Она жила вовне и внутри, и это длилось мгновенно и вечно, потому что не
было ни пространства, ни времени.
Уисс впервые в жизни почувствовал страх. Не то подсознательное
предчувствие опасности, которое побуждает к действию, а первородный
леденящий ужас, лишающий силы и воли, - страх бытия.
Вот оно, наследство пращуров - Безумие Суши, - оно спит в каждом дэлоне
за тройной оградой пурпурно-лиловых звезд и, случайно разбуженное,
заставляет выбрасываться на скалы...
Но разве за этим Уисс переступил Запрет?
Неторопливо, исподволь, опасаясь шока, Уисс возвращал чувствительность
органам. Он выходил в окружающий мир прежним и перерожденным одновременно.
Его мозг был лишен защиты и равно открыт всему - обдуманному и
бессмысленному, доброму и злому, явному и тайному.
И когда зрение вернулось, Уисс содрогнулся от неожиданного успеха.
Вернее, он ждал успеха, но не настолько быстрого и полного.
МЫСЛЬ продолжалась. Но невидимое стекло, разделявшее прежде логику
Уисса и опыт чуждых видений, исчезло. Тонкий живой нерв забытого родства -
ведь предки дэлонов жили на суше! - протянулся между двумя мирами.
И свободное от Запрета сознание Уисса перелилось по нему в чужую жизнь,
в чужие сны...
Уисс был маленьким зверенышем с короткой рыжей шерстью. Он затаился в
густой, пряно пахнувшей листве огромного дерева, вцепившись в корявые
сучья всеми четырьмя лапами. Его мучил голод и страх.
Грязно-коричневые смрадные тучи едва не задевали верхушки деревьев.
Тяжелым душным покрывалом колыхались они над лесом, и дрожащий свет едва
просачивался вниз. Было жарко, воздух, насыщенный испарениями и стойким
запахом гнили, был неподвижен, и неокрепшие легкие, казалось, вот-вот
лопнут, не выдержав судорожного ритма дыхания.
Вокруг бесновалась зелень. Тысячи тысяч растений тянулись из черной,
глухо чавкающей трясины к неверному свету дня. Они протыкали, мяли, душили
друг друга могучими змееподобными стеблями, и эта беспрерывная, медленная
и страшная борьба была почти единственным ощутимым движением вокруг.
Но неподвижность таила угрозу. Уисс каким-то сверхчутьем ощущал, что
везде - вверху, вокруг, внизу - в шуршащей и скрипящей зелени, затаившись,
поджидают добычу сильные и беспощадные враги. Уисс боялся пошевельнуться,
чтобы не выдать своего убежища.
Встрепенувшееся ухо уловило хруст. Через минуту хруст превратился в
треск, а еще через минуту - в скрежет и грохот ломающихся и падающих
древесных великанов. Задрожала земля. Дерево, на котором сидел Уисс, резко
качнулось, но даже это не смогло заставить его покинуть зеленое гнездо. Он
только крепче прижался к стволу, окончательно слившись с рыжей, лохматой
от плесени корой.
Огромная, тяжко колеблющаяся гора мышц проползла рядом, оставив за
собой широкий прямой коридор в джунглях. Внезапно она замерла, и над
верхушкой дерева закачалась приплюснутая голова, вся в тягучих потеках
желто-зеленой слюны. Широкие ноздри со свистом втянули воздух, и целая
туча цветочной пыли поднялась в воздух с раскрытых ядовито-синих соцветий.
Голова раздраженно дернулась и, покачавшись минут пять в
нерешительности, потянулась к соседнему дереву. Оно показалось чудовищу
более аппетитным, и через мгновение от него остался только расщепленный
огрызок ствола.
Гора продолжала свой путь, и треск вскоре затих. Голод туманил сознание
Уисса, его била мелкая дрожь, Он попробовал выковыривать из трещин коры
липких, радужно переливающихся слизнячков, но студенистая масса обожгла
рот. Он выплюнул слизняка и тихонько заскулил.
Наконец голод превозмог страх. Прижимаясь к стволу, неслышно
проскальзывая сквозь паутину лиан, оставляя на острых колючках клочки
шерсти, Уисс спустился вниз и затих, осматриваясь, принюхиваясь,
прислушиваясь.
Его внимание привлек куст, осыпанный какими-то большими матово-сизыми
плодами. Их резкий запах кружил голову и сводил спазмой желудок. Уисс
осторожно выглянул из укрытия и, не заметив ничего подозрительного,
проворно затрусил по упавшему дереву к соблазнительным плодам.
Его спасла собственная неуклюжесть - у самого куста он поскользнулся на
содранной коре и едва не свалился в топь. В тот же миг у горла лязгнули
страшные челюсти и длинное тело пронеслось над ним, едва не царапнув
желтыми загнутыми когтями.
Уисс хотел метнуться назад, но застыл, парализованный ужасом, - дорога
была отрезана. С трех сторон протяжно ухала непроходимая топь, а между
Уиссом и спасительным гнездом готовился к новому прыжку враг. Он стоял,
пружиня на непомерно больших, чуть ли не в полроста, перепончатых задних
лапах, а маленькие передние мелко дрожали, готовясь схватить добычу. Зверь
был едва ли не втрое больше Уисса, и ни о какой борьбе не могло быть и
речи. Это чувствовали оба, и зверь не спешил. Он медленно приседал,
медленно открывал пасть, усеянную пиками треугольных зубов, и красные
глазки его наливались тупой радостью.
Уисс взвыл и тоже стал на задние лапы. Отчаяние сковало его мышцы, и он
не мог разжать пальцы, вцепившиеся в какой-то сук. Он так и поднялся
навстречу врагу - с острой раздвоенной рогатиной в передних лапах.
Зверь прыгнул - яростный смертный рев огласил джунгли, сорвался на
жалкий визг и захлебнулся. Тяжелое тело обрушилось на Уисса, едва не
переломав ему кости, дернулось два раза и замерло. Уисс пошевелился, еще
не веря в спасение, но зверь не двинулся. Осмелев, Унес выполз из-под
туши. Враг был мертв.
Уисс недоуменно переводил взгляд с мертвого зверя на рогатину и
обратно. Потом лизнул окровавленный сук. Кровь была теплая и соленая. Он
лизнул сук еще раз и вдруг, зарычав, припал к ране поверженного врага и
ощущал, как сила разливается по жилам.
Наконец он встал на четвереньки и только сейчас заметил, что передние
лапы продолжают сжимать раздвоенный сук. Он хотел бросить палку, но что-то
остановило его. Уисс переводил взгляд с рогатины на зверя и обратно...


Видение потускнело, отхлынуло в темноту, обнажив галечный берег
акватории и слепящие зрачки прожекторов, и черные силуэты зумов, и отблеск
металла на громоздких аппаратах, а Уисс все еще ощущал во рту дразнящий
вкус теплой крови, и ласты его неестественно топорщились, словно пытаясь
удержать рогатину...
Старый зум сидел у воды, свесив между колен худые руки, и пристально
следил за дэлоном.
- И-в-а-н С-е-р-г-е-е-в-и-ч, д-а-в-а-т-ь в-т-о-р-у-ю ч-а-с-т-ь?
Старик помолчал, предостерегающе подняв руку. Он ждал чего-то от Уисса.
И Уисс не без тайной гордости за свое превосходство слегка изогнулся и
описал вокруг цилиндра геометрически правильный круг, наслаждаясь
совершенством и универсальностью своего тела, отшлифованного трудом и
вдохновением поколений.
Старик махнул рукой.
- Д-а-в-а-й-т-е!
Цилиндр снова засветился...
Теперь Уисс был не один, и к привычным чувствам голода и страха
присоединилось еще чувство холода, в три погибели скрючившего тело. Он
кутался в промокшую медвежью шкуру, плотнее прижимался к таким же
скрюченным, закутанным в шкуры телам - ничего не помогало.
Их осталось немного от большого и сильного стада - остальные погибли
сегодня утром в схватке с пещерным медведем, хозяином каменной берлоги.
Уисс покосился на клубок тел, бьющихся в едином ритме озноба. Их не
пугала смерть: спрятанный под скошенными лбами маленький робкий мозг уже
уснул. Каменные топоры валялись в углу пещеры вперемешку с костями. Завтра
в пещере не останется никого. То, что не сумели сделать звери и черные
обезьяны, прогнавшие стадо с насиженных теплых гнезд, сделает холод.
Уисс перевел глаза на выход. В широком белом проеме кружились снежинки.
Залетая в пещеру, они таяли, превращаясь в капельки голубоватой влаги...
Весь оранжево-красный, с черными извилистыми прожилками, неровный свод
пещеры светился голубыми каплями.
А за проемом был мир. Мир искромсанного, вздыбленного, вспененного
камня - гигантские каменные валы с белыми шапками на острых гребнях, они
обступили беглецов со всех сторон. Скрытое горами солнце опускалось все
ниже, и причудливые утесы, похожие на морды диковинных зверей, окрасились
красным. Небо синело, а внизу, в глубокой расщелине, клубился плотный
багрово-фиолетовый туман. Изредка вспышки прорезали его, и тогда земля
вздрагивала и с утесов срывались камни. Там, внизу, тоже была смерть -
непонятная и оттого еще более страшная.
Привычная спазма свела желудок. Тело наперекор всему требовало пищи.
Оно не хотело мириться со смертью. Оно хотело жить.
Уисс пошевелился, попробовал подняться. Онемевшие ноги пронзила тупая
боль. Уисс осел, ворча, но потом все-таки встал.
- Надо! Еды!
Гортань еще плохо повиновалась ему, и немногие понятные стаду слова
звучали как звериные крики. Клубок тел не пошевелился, и Уисс повторил
требовательно:
- Надо! Еды!
Мужчины словно не слышали, и ярость охватила Уисса. Он схватил каменный
топор и замахнулся на ближайшего.
- Надо! Еды!
Тот покорно закрыл глаза, ожидая удара. Холод был сильнее голода и
страха. Сородич готов был умереть, но не отдавать свою частицу тепла в
общем клубке. Яростные глаза Уисса по очереди встретились с глазами
остальных - они смотрели затравленно и равнодушно, в них не было даже
мольбы, их уже застилала пелена неизбежного. Уисс опустил топор. Потом
перехватил поудобнее шершавую рукоятку и шагнул в проем.
После смрада пещеры на свежем здоровом воздухе слегка закружилась
голова. Уисс сжался, ослепленный. Горы переливались всеми цветами,

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ



Док. 120697
Опублик.: 20.12.01
Число обращений: 0


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``