Экс-депутат рады рассказал о последствиях блокады Крыма для Украины
ЗАМОК Назад
ЗАМОК

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Эллис Питерс.
Эйтонский отшельник


Жанр: Исторический детектив
Четырнадцатая хроника брата Кадфаэля
Перевод Сергея Степанова

Глава Первая

Восемнадцатого октября 1142-го года после изнурительной
болезни, вызванной тяжелыми ранами, полученными в битве при
Линкольне на стороне короля Стефана, скончался Ричард Людел,
наследственный владетель Итонского манора.
До Хью Берингара, в замок Шрусбери, эти новости дошли
своим чередом, поскольку Итон являлся одним из тех владений,
которое среди многих других маноров графства было изъято у
Вильяма Фиц-Алана вследствие того, что этот могущественный
аристократ в вооруженной борьбе за королевский трон принял
сторону императрицы, поставил Шрусбери под знамена Матильды и
затем, после осады королем Стефаном и падения города, бежал.
Эти конфискованные в пользу короны обширные земли перешли в
ленное владение к шерифу, однако прежних вассалов Фиц-Алана
никто не тронул, поскольку выяснилось, что в большинстве своем
они смирились с исходом Линкольнской битвы и присягнули на
верность королю. Людел же совершил нечто большее, нежели просто
объявил о своей лояльности, он доказал свою верность в битве
при Линкольне и теперь заплатил высокую цену за свою
преданность, -- ведь он умер, когда ему не было еще и тридцати
пяти лет.
Хью Берингар принял это известие с чувством легкой печали,
естественным для человека, который плохо знал покойного и чьи
обязанности, по-видимому, нисколько не осложнялись в связи с
этой смертью. У покойного имелся законный наследник, причем
единственный, так что ничто не могло помешать тому вступить в
права наследства и, соответственно, не было никакой
необходимости вмешиваться, -- пусть все идет своим чередом.
Люделы твердо стояли на стороне короля Стефана и в ближайшие
годы вряд ли изменят ему, даже несмотря на то обстоятельство,
что новый тамошний священник, как припомнил Хью, лет десять
назад выступал против короля. Юный наследник Людела находился в
Шрусберийском аббатстве, при школе, куда его после смерти
матери определил сам отец. По слухам, Людел поступил так не
столько ради того, чтобы сын выучился грамоте, сколько чтобы
вырвать мальчика из рук его властолюбивой бабки.
Хью пришел к выводу, что именно аббатству, а не замку
надлежит исполнить незавидную миссию, заключавшуюся в том,
чтобы сообщить юному Ричарду о смерти его отца. Поскольку в
Итоне есть свой храм и свой священник, похоронная церемония
будет происходить не в аббатстве, но о столь важном деле, как
опека наследника, забывать не следует.
Хью подумал, что ему следует позаботиться о толковом
управляющем, который достойно содержал бы имущество мальчика,
пока тот не достигнет возраста, когда сможет заниматься своими
делами самостоятельно.
-- Ты уже сказал об этом отцу аббату? -- спросил он грума,
который прибыл к нему с известиями.
-- Нет, милорд, я сразу пришел к вам.
-- Не приказала ли тебе леди Дионисия передать что-либо
наследнику лично?
-- Нет, милорд. Видимо, говорить с ним надлежит его
попечителям.
-- Наверное, ты прав, -- согласился Хью. -- Я пойду и сам
переговорю с аббатом Радульфусом. Ему лучше известно, как
поступают в таких случаях. О порядке наследования леди Дионисия
может не беспокоиться, титул мальчика находится под надежной
охраной.
В эти смутные времена, когда шла ожесточенная борьба за
королевский трон и когда держащие нос по ветру лорды то и дело
переходили из-под одних знамен под другие, в зависимости от
того, куда качнулся маятник удачи в этой затяжной и
бессмысленной войне, Хью Берингару оставалось только
радоваться, что под его начало досталось графство, которое
всего один раз переходило из рук в руки и теперь угомонилось,
не бросая более вызова короне короля Стефана и не отвечая на
смуту, проникавшую в графство извне, будь то угроза, исходившая
от войск императрицы, непредсказуемые выходки неуемных
валлийцев из Повиса, на западных границах, либо хитроумные
притязания графа Честерского на севере. Вот уже несколько лет
Хью Берингару удавалось сохранять неустойчивое равновесие в
отношениях со своими опасными соседями, поэтому, что бы ни
препятствовало этому ребенку вступить в права наследования,
было бы просто глупо нарушать это равновесие попыткой передать
Итон другому владельцу. Незачем было восстанавливать против
себя семью, которая признала королевскую власть, и незачем было
заставлять этих людей пожалеть о том, что их бывший сеньор
сбежал во Францию. Недавно прошел слух, что Вильям Фиц-Алан
вновь объявился в Англии и присоединился к императрице в
Оксфорде. А ведь одного его присутствия в стране, пусть и
далеко отсюда, было вполне достаточно, чтобы поколебать
нынешнюю лояльность его прежних вассалов. Впрочем, к этому
нужно быть готовым и в случае чего встретить опасность во
всеоружии. Передача же Итона другому владельцу, без всякой на
то необходимости, могла бы всколыхнуть благоразумно дремлющую
до поры до времени преданность вассалов своему прежнему
сюзерену. Нет уж, пусть сын Людела получит все, что причитается
ему по праву. Однако и за управляющим присмотреть не мешает, не
мешает удостовериться и в его преданности воле своего покойного
лорда и в его добросовестности в заботах об интересах своего
нового хозяина.
Погожим утром, когда предрассветный туман уже поднялся,
Хью верхом ехал по городу, -- сначала немного вверх по холму в
сторону Хай-кросс, затем круто вниз по склону вдоль Вайля к
восточным воротам, затем через каменный мост в Форгейт, где на
фоне голубого неба маячила увенчанная крестом колокольня
аббатской церкви. Под пролетами моста быстро, но спокойно,
Северн стремил свои воды, в эту пору еще по-летнему ласковые;
вокруг двух поросших травой небольших островков была видна
узкая бурая полоса, что исчезнет из виду после первого же
сильного ливня, который принесет с собой бурные воды из Уэльса.
По левую руку, где перед Хью открывался тракт, к самой обочине
от реки подступали деревья и заросли кустарника, а дальше по
тракту уже тянулись домики, сарайчики и сады Форгейта. По
правую руку лежал большой мельничный пруд с травянистыми
берегами; слабая дымка задержавшегося тумана еще серебрила его
ровную гладь. За прудом была видна стена, опоясывающая владения
аббатства, и привратницкая с воротами.
Хью спешился, вышел привратник и принял у Хью повод. Хью
Берингара знали тут ничуть не хуже любого из тех, кто носил
одеяние бенедиктинца или просто жил в аббатстве.
-- Милорд, если вам нужен брат Кадфаэль, -- услужливо
сказал привратник, -- то он ушел в приют Святого Жиля, чтобы
пополнить тамошние запасы лечебных снадобий. Он ушел около часу
назад, а вернется, наверное, после капитула. Если вы намерены
подождать его, то не волнуйтесь, он не задержится.

-- Сперва у меня есть дело к аббату, -- мягко возразил Хью,
прекрасно понимая, что его визиты в аббатство неизменно
воспринимают здесь как желание повидаться со своим старым
другом. -- Впрочем, я, разумеется, все потом расскажу и
Кадфаэлю, если он, конечно, не узнает новостей прежде того.
Новости он чует, как гончий пес, не то что все мы.
-- Такая уж у него служба, он всегда впереди всех нас, --
добродушно заметил привратник. -- Ума не приложу, как это
бедным грешникам из Святого Жиля удается узнать столько
новостей о том, что творится на белом свете. Ведь брат Кадфаэль
редко возвращается оттуда без целого вороха таких удивительных
известий, что по эту сторону от Форгейта всякий почешет в
затылке. А отец аббат отдыхает сейчас у себя в саду. Он
отправился туда около часу назад, чтобы выслушать доклад
ризничего, но совсем недавно я видел, как брат Бенедикт выходил
из сада. -- Своей смуглой жилистой рукой привратник потрепал
коня по шее, причем весьма почтительно, поскольку ширококостный
серый жеребец шерифа был столь же строптив, сколь силен был его
хозяин, и высокомерно смотрел на людей сверху вниз, за
исключением разве что самого шерифа, да и то скорее признавал в
нем существо не более, чем равное себе. -- Нет ли каких
новостей из Оксфорда?
Монахи, не покидавшие монастырские стены, живо
интересовались ходом осады. Ведь с падением Оксфорда и
пленением императрицы наконец-то будет положен конец смуте,
раздирающей страну на части.
-- Ничего нового с тех самых пор, как король с войском
переправился через реку и осадил город. Быть может, скоро
что-нибудь и узнаем, если хоть кто-то успел вырваться из
окружения и проследует через наши места. Однако, насколько мне
известно, гарнизон принял все меры, чтобы как следует запастись
провизией, и я уверен, что они растянут свои запасы на много
недель.
Осада -- это не что иное, как медленное удушение, а король
Стефан никогда не отличался особым терпением и усидчивостью.
Чего доброго ему наскучит дожидаться, пока враги оголодают, и
он снимет осаду, предпочтя заняться поисками более быстрого
способа добиться успеха. Так уже бывало и вполне могло
случиться вновь.
Отбросив мысли о недостатках нрава своего высокородного
сеньора, Хью направился через широкий монастырский двор прямо к
аббатским покоям, намереваясь оторвать отца Радульфуса от
любовно лелеемых им роз, которые, впрочем, уже подвянули об эту
пору года.

Брат Кадфаэль, вернувшись из приюта Святого Жиля, занялся
делами в своем сарайчике, сортируя семена бобов для посадки на
будущий год. В это время Хью закончил беседу с аббатом и
направился прямым ходом к старому другу. Узнав его быструю,
легкую походку, -- звуки шагов были хорошо слышны на гравийной
дорожке, -- Кадфаэль приветствовал его, даже не повернув
головы.
-- Брат-привратник предупредил, что ты зайдешь ко мне, --
сказал он. -- Какие новости? Что слышно из Оксфорда?
-- Оттуда ничего, -- коротко ответил Хью, усаживаясь
поудобней на лавку, стоявшую подле бревенчатой стены. -- Зачем
далеко ходить? Новости у нас под боком, в Итоне. Умер Ричард
Людел. Сегодня утром от старой леди прибыл грум с известиями.
Сын-то Людела находится у вас, при школе.
Только теперь Кадфаэль повернулся, держа в руке глиняную
миску, полную бобов, которые были высушены еще в плетях.
-- Да, мальчик у нас. Так значит, отец его умер. До нас
доходили слухи, что ему стало хуже. Когда мальчонку прислали к
нам, ему не было еще и пяти лет. Домой его брали очень редко.
Полагаю, его отец решил, что сыну будет лучше жить здесь, в
компании сверстников, нежели тереться подле ложа больного.
-- И насколько я понимаю, подальше от его своевольной
бабки. Правда, я совсем не знаю ее, -- задумчиво добавил Хью.
-- Только по слухам. С самим-то Люделом я общался, хотя не
видал его с тех пор, как мы вышли из битвы при Линкольне.
Отчаянный рубака и славный малый, но угрюмый и молчаливый. А
каков мальчик?
-- Большой пострел и любитель приключений... Сущий
чертенок, и, по правде говоря, хлопот с ним полон рот. В
грамоте весьма прилежен, однако предпочитает подвижные игры.
Брат Павел возьмет на себя труд известить мальчика о том, что
отец его умер и что теперь он стал хозяином манора. Думаю, это
озадачит Павла куда больше, нежели самого мальчика. Ведь отца
тот почти не знал. Надеюсь, с его ленными правами все в
порядке?
-- С этим полный порядок, я лично за всем прослежу. Людел
честно заслужил неприкосновенность своих прав. У него хороший
манор, даже, пожалуй, слишком хороший. Земля плодородная, почти
сплошь пахотная, хорошие пастбища, заливные луга, леса. И все,
видимо, ухоженное, поскольку нынче его владения стоят куда
больше, чем лет десять назад. Мне бы надо побольше разузнать об
управляющем и удостовериться, что тот не станет ущемлять прав
наследника.

-- Это Джон Лонгвуд, -- немедленно выложил Кадфаэль. --
Хороший человек и добрый семьянин. Мы отлично знаем его,
часто имеем с ним дело и неизменно находим рассудительным и
безусловно честным. Его земли лежат между монастырскими
владениями, что в Эйтоне, у Северна, -- с одной стороны, и
теми, что в Астоне под Рекином, -- с другой. Так вот Джон
никогда не возражал против того, чтобы наши лесорубы
проезжали по его землям от одного леса к другому, это
сберегло им немало сил и времени. Так мы и возим бревна,
что нарубили в нашей части Рекинского леса. Обеим сторонам
очень удобно. Ведь принадлежащая Люделам часть Эйтонского
леса вклинивается в нашу. Так не возить же им в обход? Вот
уже два года как Людел переложил все заботы на плечи Джона,
так что тебе не о чем беспокоиться.
Хью молча покивал в знак безусловного одобрения таких
добрососедских отношений.
-- Аббат сказал мне, что четыре года назад Людел передал
своего мальчика ему на попечение. Видно, не надеялся дожить до
совершеннолетия сына. Похоже, он предвидел будущее, словно
чувствовал дыхание смерти у себя за спиной, -- сказал Хью и
мрачно добавил. -- Мало кто из нас обладает таким предвидением,
иначе многие из тех, что сейчас в Оксфорде, поспешили бы
заказать себе заупокойный молебен. Пора бы уже королю покончить
с этим. Сам-то город, наверное, сдался, едва королевские войска
перешли реку, но вот замок, я думаю, продержится до конца года,
а то и дольше. Нахрапом тут не возьмешь, их сломит только
голод. Но если Роберт Глостерский, который сейчас в Нормандии,
до сих пор ничего не предпринял, мне придется считать его еще
большим дураком, чем я считал прежде. Зная, как туго приходится
его сестре, он наверняка поспешит домой. Мне известны случаи,
когда осаждающие становились осажденными. Так уже бывало и
может случиться вновь.
-- Ну, когда он еще вернется, -- спокойно заметил
Кадфаэль. -- Да и судя по всему, снаряжен он будет ничуть не
лучше, чем при отъезде.
Родной брат императрицы, и ее лучший военачальник, был
послан во Францию, причем против своей воли, чтобы просить
помощи для своей сестры у ее не очень расположенного к ней
мужа, однако граф Джеффри Анжуйский, по сведениям из надежных
источников, был куда более заинтересован в реализации своих
собственных планов в Нормандии, нежели делами своей жены в
Англии. Он был достаточно хитер, чтобы уломать графа Роберта
примкнуть к нему в Нормандии и вместе с ним прибирать к рукам
один замок за другим, вместо того, чтобы очертя голову
бросаться на подмогу своей жене в ее борьбе за английскую
корону. Еще в июне граф Роберт отплыл из Варегема. Сам он ехать
не хотел, но сестра послала его со срочным посольством, да и
Джеффри настаивал, утверждая, что ему нужен при себе хоть
кто-нибудь из ее доверенных лиц. Уже и сентябрь кончился, и
Варегем вновь перешел в руки короля Стефана, а Роберт, несолоно
хлебавши, все еще пребывал в Нормандии на службе у Джеффри. Не
так-то просто будет ему собраться и прийти на помощь своей
сестре. Тем временем железное кольцо осады все теснее сжималось
вокруг Оксфордского замка, да и король Стефан, похоже, не
собирался отказываться от своих планов. Никогда еще он не стоял
так близко к тому, чтобы захватить в плен свою двоюродную
сестру и соперницу и тем самым заставить ее признать его
власть.
-- Интересно, понимает ли король, сколь близок он к своей
цели? -- спросил Кадфаэль, закупоривая глиняный кувшин с
отобранными семенами. -- Будь ты на его месте, Хью, как бы ты
поступил, если бы императрица была у тебя в руках?
-- Боже упаси! -- горячо произнес Хью и поморщился при
одной мысли об этом. -- Ума не приложу, что с ней делать! Вся
беда в том, что и королю Стефану, похоже, придется не легче,
если дело, конечно, дойдет до того. Ведь захоти он, ему бы
ничего не стоило запереть ее в замке Арунделл, когда она еще
только высадилась в Англии. А что он сделал? Выделил ей эскорт
и отослал прямиком в Бристоль к брату! А вот попади он в руки
королевы, была бы совсем другая песня. Если король великий
воин, то королева настоящий стратег. Она не упустит своего.
Хью встал и выпрямился. Тянувший из открытой двери
сквозняк растрепал его черные прямые волосы, зашуршал пучками
сухих трав, свисавших с потолочных балок.
-- Короче говоря, осада будет долгой. Поживем увидим, --
заключил Хью. -- Я слыхал, тебе наконец-то дали какого-то
паренька в помощники, это правда? Вроде как и изгородь опять
подстригли. Его работа?
-- Его, -- кивнул Кадфаэль, ступая вместе с Хью на гравий
дорожки, идущей между грядок, на которых выращивались травы,
правда, уже несколько перестоявшие под конец сезона. С одной
стороны буксовая изгородь и впрямь была тщательно подстрижена,
были удалены торчавшие побеги, которые отросли за последний
летний месяц. -- Это все брат Винфрид, он сейчас возится на
участке у реки, где мы с ним очищали бобовые плети. Долговязый
такой детина, плечистый, только-только из послушников.
Старательный, но копуша! А в общем, парень что надо. Похоже,
его приставили ко мне, потому что малюет он, поди, как курица
лапой. А вот лопата как раз по нем! Для меня такой в самый раз!
За пределами травного сада тянулись участки под овощами, а
дальше, за небольшой горкой, по правую руку спускались к Меолу
уже убранные гороховые поля, расположенные на задах аббатства.
Там-то и трудился в поте лица своего брат Винфрид, --
долговязый, угловатый парень с копной всклокоченных жестких
волос, торчавших вокруг его выбритой макушки. Одет он был в
короткую рясу, на ногах -- большие башмаки с деревянной
подошвой. Брат Винфрид орудовал лопатой со стальным лезвием, с
такой легкостью рассекая ею густые сплетения бобовых корней и
стеблей, словно то была простая трава. Искоса поглядев на
шедших мимо Хью и Кадфаэля, он не прекратил работу и с прежним
упорством вонзал свою лопату. Хью бросил взгляд на его смуглое
простодушное лицо и невинные голубые глаза.
-- Да уж, такой будет работать без устали, что с лопатой,
что с боевым топором, -- одобрительно заметил он, улыбаясь. --
Мне бы дюжину таких молодцов на службу в замок.
-- Нет, такой тебе не подойдет, -- уверенно возразил
Кадфаэль. -- Как все крупные мужчины, он слишком простодушен и
мягок. Чего доброго, бросит на землю меч и кинется оказывать
помощь поверженному противнику. Тебе нужны маленькие злобные
терьеры, что скалят зубы.
Миновав огороды, они прошли в цветник, где розы на клумбах
уже переросли и начали ронять лепестки. Обогнув угол буксовой
изгороди, они вышли на широкий двор, пустынный в этот утренний
час, когда почти все находились на работах. Разве что несколько
приезжих прохаживались подле странноприимного дома и конюшен.
Едва Хью с Кадфаэлем обогнули высокую изгородь и сделали
несколько шагов по двору, как чья-то маленькая тень метнулась
от ворот хозяйственного двора, где тесно, в три ряда, стояли
сараи и амбары с монастырскими запасами, и тут же пропала в
узком проходе, что вел со двора в монастырь. Минуту спустя она
вновь мелькнула уже на другом конце аллеи. Глаза мальчика были
скромно потуплены, руки смиренно сцеплены на животе, -- ну
сущий ангел! Кадфаэль предусмотрительно тронул Хью за плечо и
приостановился, не желая, очевидно, слишком смущать мальчика.
Тот прошел мимо лазарета, свернул за угол и был таков.
Можно было не сомневаться в том, что, едва убедившись в
счастливом избавлении от посторонних глаз, он вновь дал деру,
-- только пятки засверкали! Хью мрачно усмехнулся. Кадфаэль
посмотрел ему в глаза и промолчал.
-- Ну и ну! -- сказал Хью. -- Ты снял яблоки только вчера,
их даже не успели разложить по корзинам. Хорошо еще, что
мальчишка встретился нам, а не приору Роберту. Это с животом-то
оттопыренным, как у беременной женщины!
-- Кое-кто из нас смотрит на такие вещи сквозь пальцы.
Наверное, он выбирал самые большие яблоки, но не больше
четырех. Ворует он в меру. Может, проспорил, а может, и просто
из озорства, ради удовольствия вновь и вновь искушать
провидение.
Поднятая бровь Хью свидетельствовала о том, что он в
недоумении.
-- Почему именно четыре?
-- Потому что при школе у нас только четверо мальчиков, а
если уж воровать, то, разумеется, на всех. У нас есть еще
несколько послушников, чуть постарше, но перед ними он вряд ли
несет какие-либо обязательства. Пусть воруют сами или остаются
с носом. А известно ли тебе, как зовут этого постреленка? --
спросил Кадфаэль улыбаясь.
-- Да нет, но ты почему-то остановил меня.
-- Правда? Как бы то ни было, это сам Ричард Людел,
новоявленный лорд Итона, -- сказал Кадфаэль и задумчиво, как бы
в оправдание пошатнувшейся репутации мальчика, добавил. -- Но,
честно говоря, он еще не знает об этом.

Когда за Ричардом прислали послушника, он, скрестив ноги,
сидел на берегу мельничного пруда и сосредоточенно догрызал
остатки большого сочного яблока.
-- Тебя зовет брат Павел, -- объявил посыльный, и
выражение лица у него было, как у человека, вынужденного
сообщить дурные новости. -- Он ждет тебя в монастырской
приемной. И лучше поторопиться.
-- Меня? -- удивленно спросил Ричард, еще не до конца
переживший радость от удачно совершенной кражи. У него не было
особенных причин бояться брата Павла, наставника послушников и
учеников, который был человеком весьма мягким и
снисходительным, но можно было попытаться избежать и его
упреков. -- А зачем я ему понадобился?
-- Тебе лучше знать, -- сказал послушник с ехидцей. -- Мне
он этого не сообщил. Ступай и узнаешь, если и впрямь сам не
догадываешься.
Ричард бросил огрызок яблока в пруд и нехотя поднялся на
ноги.
-- В приемной, говоришь? -- переспросил он.
Просьба зайти в такое уединенное и официальное место, как
приемная, свидетельствовала о чем-то весьма серьезном, хотя
Ричард не мог припомнить за собой никаких сколько-нибудь
значительных проступков в последний месяц. Тем не менее, он
решил держаться настороже. В задумчивости он неторопливо пошел
прочь от пруда, ступая босыми ногами по прохладной траве; затем
его задубелые ступни почувствовали булыжник мощеного двора, и
наконец он оказался в небольшой сумрачной приемной, где
наезжавшие время от времени миряне могли с глазу на глаз
поговорить со своими оставленными в монастыре родственниками.
Брат Павел стоял, повернувшись спиной к окну,
единственному в приемной, отчего и без того темное помещение
казалось совсем мрачным. Брат Павел был высок, его коротко
стриженые волосы, лежавшие вокруг бритой макушки, были все еще
густы и черны, хотя монаху было уже под пятьдесят. Обычно он
стоял, да и сидел тоже, слегка наклонившись вперед, поскольку
уже много лет ему приходилось общаться главным образом с теми,
кто вдвое уступал ему в размерах; сам же он имел намерение лишь
наставлять их на путь истинный, а не подавлять своей статью и
мощью. Он был добр, учен и снисходителен и отлично делал свое
дело, умея держать своих подопечных в узде, не прибегая к
запугиванию. Самый старший из его нынешних подопечных, отданный
в монастырь пяти лет от роду, а теперь уже достигший своего
пятнадцатилетия и готовившийся стать послушником, рассказывал
своим товарищам страшные истории о предшественнике брата Павла,
который раздавал розги направо и налево и вдобавок обладал
таким жутким взглядом, что кровь стыла в жилах.
Почтительно поклонившись, Ричард встал перед своим
наставником. Лицо мальчика выражало полную безмятежность,
зеленоватые глаза лучились ангельской невинностью. Он был
худощав и маловат ростом для своих лет, но зато подвижен и
ловок, как кошка; светлокаштановые волосы, густые и вьющиеся;
обе щеки, равно как и его прямой нос, были сплошь покрыты
золотистыми веснушками. Широко расставив босые ноги и шевеля
пальцами на досках пола, Ричард стоял, глядя в лицо брата Павла
взглядом покорным и невинным. Павлу был отлично знаком такой
немигающий взгляд.
-- Ричард, подойди и сядь рядом со мной, -- сказал он как
можно мягче. -- Я должен тебе кое-что сказать.
Одного этого было вполне достаточно, чтобы смутить
мальчика, поскольку сказано это было с такой значительностью и
таким извиняющимся тоном, словно Ричард нуждался в утешении.
Мальчик слегка нахмурился, но вызвано это было скорее всего
простым удивлением. Он позволил брату Павлу усадить себя на
лавку и обнять за плечи, и сидел теперь рядом с ним, тупо глядя
на свои босые ноги. Он готовился к выволочке, но тут, похоже,
было нечто совсем иное, к чему он не был готов, и теперь
терялся в догадках.
-- Тебе, наверное, известно, что твой отец храбро сражался
в битве при Линкольне и был тяжело ранен. И что с тех пор со
здоровьем у него было совсем плохо.
Крепкий, всегда сытый и вполне сносно ухоженный, Ричард не
очень-то представлял себе, что значит `плохо со здоровьем`, за
исключением того, что нечто в этом роде бывает со стариками.
-- Да, брат Павел, -- ответил он немного приглушенным
голосом, сообразив, что именно это от него сейчас и требуется.
-- Сегодня утром твоя бабушка прислала к шерифу своего
грума, -- продолжал брат Павел. -- Он принес печальную весть,
Ричард. Твой отец принял последнее причастие и получил
отпущение грехов. Он умер, дитя мое. Ты его наследник и должен
быть достоин своего отца. В жизни и в смерти он в руке
Господней. Равно как и все мы.
Задумчивое удивление не отступало, Ричард по-прежнему
сидел, глядя на свои босые ноги, руками он теперь вцепился в
край лавки, на которой сидел рядом с братом Павлом.
-- Мой отец умер? -- переспросил он.
-- Да, Ричард. Рано или поздно это ожидает всех нас.
Всякому сыну надлежит в свой срок занять место отца, вступить в
его права и нести его обязанности.
-- Значит, теперь я стану лордом Итона?
Брат Павел не принял сказанное как знак выражения радости
по поводу выгодного для мальчика события, но скорее как
свидетельство осознания важности слов, сказанных самим братом
Павлом. На наследника и в самом деле ложилось бремя
ответственности и к нему переходили все привилегии, которые
принадлежали его отцу.
-- Да, теперь ты лорд Итона. Точнее, станешь им, когда
подрастешь. Ты еще должен набраться мудрости, чтобы научиться
как следует управлять своими владениями и подданными. Именно на
это и рассчитывал твой отец.
С трудом осмысливая практическую сторону сложившейся
ситуации, Ричард мучительно пытался вызвать в своей памяти
образ отца, уход которого требовал теперь от него мудрости и
благоразумия. Из своих редких в последнее время визитов домой,
на Рождество и на Пасху, он помнил только, что по прибытии и
отбытии его допускали в комнату больного, где стоял запах
лекарственных трав и преждевременной старости, разрешали
поцеловать осунувшееся серое лицо и услышать низкий,
безразличный из-за болезни голос человека, называвшего его
сыном и просившего его прилежно учиться и хорошо вести себя. От
воспоминаний Ричарду стало не по себе. Он никогда не принимал
этого близко к сердцу.
-- Ты любил своего отца и делал все, чтобы угодить ему, не
так ли, Ричард? -- поспешно и мягко сказал брат Павел. -- Ты и
впредь должен делать то же самое. Можешь помолиться о его душе,
это послужит утешением и тебе самому.
-- Должен ли я отправиться теперь домой? -- спросил
Ричард, которому в эту минуту важнее было понять, что ему
делать, нежели слова утешения.
-- На похороны отца -- разумеется. Но дома ты не
останешься, еще не время. Твой отец хотел, чтобы сперва ты как
следует выучился читать, писать и считать. Ты еще слишком
молод, а пока ты не станешь мужчиной, за твоим манором будет
присматривать управляющий.
-- Моя бабушка считает, что мне незачем учиться грамоте,
-- сказал Ричард. -- Она очень разгневалась, когда отец отослал
меня сюда. Она говорит, что какой-никакой писарь найдется в
любом маноре и что чтение книг не самое подходящее занятие для
дворянина.
-- Полагаю, она не пойдет против воли твоего отца. А раз
он умер, его воля тем более священна.
-- Но у бабушки свои соображения на мой счет, -- сказал
Ричард, с сомнением поджав губы. -- Она хочет женить меня на
дочери нашего соседа, потому что у Хильтруды нет братьев и она
наследница Лейтона и Рокстера. И теперь бабушка решит женить
меня как можно скорее, -- просто сказал он, искренне глядя в
глаза брату Павлу.
Монаху потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить
слова Ричарда и соотнести их с событиями того времени, когда
мальчик пятилетним малышом поступил в аббатство. Маноры Лейтон
и Рокстер располагались как раз по обе стороны от Итона и,
разумеется, были лакомым кусочком, однако покойный Ричард
Людел, похоже, отнюдь не разделял амбициозных планов своей
матери в отношении ее внука, поскольку самолично отправил
мальчика подальше от бабки, а еще год спустя назначил аббата
Радульфуса опекуном Ричарда, словно предвидел, что вскоре сам
уже не сможет защитить его. Брат Павел подумал, что аббату
лучше знать, как следует теперь поступить. Вряд ли он одобрит
такое попрание своих опекунских прав, ведь его подопечный еще
совсем ребенок.
-- Твой отец не известил нас о своей воле относительно
твоего будущего, когда ты станешь совсем взрослым, -- сказал
брат Павел весьма уклончиво. -- Такие вещи решаются в свое
время, а оно еще не наступило. Поэтому тебе совершенно незачем
забивать голову тем, к чему не придется возвращаться еще много
лет. Ты находишься на попечении отца Радульфуса, и ему лучше
знать, как с тобой поступить. -- Однако, давая волю своему
человеческому любопытству, брат Павел не преминул спросить
мальчика: -- А ты видел ту девочку, я имею в виду дочку вашего
соседа?
-- Она не девочка! -- Ричард скорчил гримасу. -- Она
совсем старая. Ее уже раз просватали, но жених умер. Моя
бабушка была довольна. Ведь Хильтруда несколько лет ждала
своего жениха, а другие к ней потом и не сватались, потому что
она не слишком хороша собой. Так что, скорее всего, она
достанется мне.
Эти объяснения совсем не понравились брату Павлу.
Наверное, `совсем старой` Хильтруде перевалило чуть за
двадцать. Но и эта разница в возрасте была, разумеется,
совершенно неприемлемой. Вообще-то говоря, такие неравные браки
были делом обычным, когда речь шла о крупных состояниях и
землях, однако мало кто одобрял их. Аббат Радульфус давно уже
мучился угрызениями совести, принимая в монастырь малолетних
детей, которых присылали к нему их отцы, и решил больше не
брать мальчиков в аббатство до тех пор, пока те не смогут
сделать выбор самостоятельно. Поэтому вряд ли он одобрительно
отнесется к идее связать ребенка жестокими и почти
убийственными узами такого брака.
-- Короче говоря, выбрось все это из головы, -- твердо
сказал брат Павел. -- Еще несколько лет у тебя будет одна
забота -- как следует учиться и, как это пристало мальчику
твоего возраста, развлекаться. Ну теперь, если хочешь, можешь
идти к своим товарищам, а нет -- посиди здесь.
Ричард осторожно освободился от обнимающей его плечи руки
брата Павла и быстро встал с лавки, имея одно желание --
поскорее оказаться на свежем воздухе в кругу своих друзей, и не
имея никакой охоты продолжать этот разговор. Он еще не вполне
осознал случившееся, однако не умом, но сердцем, чувствовал,
что пока ему не о чем беспокоиться.
-- Если что-нибудь будет неясно, если тебе понадобится
утешение или добрый совет, возвращайся ко мне и мы вместе
сходим к отцу Радульфусу, -- сказал брат Павел. -- Он мудрее
меня и лучше моего знает, как помочь тебе в это нелегкое время.
Еще чего! Была охота простому ученику по доброй воле
нарываться на беседу со столь значительной персоной. Подобающее
моменту торжественно-печальное лицо Ричарда приобрело
озабоченное выражение: как у человека, которому предстоит
незнаемый и тернистый путь. Мальчик поклонился на прощание и
поспешно, даже слишком поспешно, вышел из приемной. А брат
Павел, проследив за ним из окна и не обнаружив в мальчике ни
малейших признаков отчаяния, отправился к аббату, чтобы
сообщить ему о видах, которые леди Дионисия Людел имеет на
своего внука.
Аббат Радульфус внимательно выслушал брата Павла и в
задумчивости нахмурился. Он вполне понимал желание леди
объединить Итон с двумя соседними манорами. Тогда это
объединенное владение будет представлять собой значительную
силу в графстве. И само собой разумеется, что сия грозная леди
намерена управлять этим владением самолично, через голову
невесты, ее отца и малолетнего жениха. Страсть к приобретению
земель -- это страшная сила, и ради вожделенной цели вполне
можно было пожертвовать детьми.
-- Напрасно мы тревожимся, -- сказал аббат Радульфус, как
бы решив что-то для себя. -- Забота о мальчике возложена на
меня, у меня он и останется. Чего бы там эта леди ни желала,
она не получит его. Забудем об этом. Она не представляет
никакой угрозы ни для Ричарда, ни для нас.
Однако как бы ни был мудр аббат, вышло так, что вскоре ему
пришлось признать свои выводы глубоко ошибочными.

Глава Вторая

Монахи находились в зале капитула, когда утром двадцатого
октября в обитель прибыл управляющий Итонского манора с
посланием от своей госпожи.
Джону Лонгвуду было лет пятьдесят, -- дородный, бородатый
мужчина с изрядной лысиной и благородными манерами. Выказав
положенные знаки почтения аббату, он как человек, исполняющий
свой долг и не претендующий на собственное мнение по данному
делу, ясно и просто изложил суть своей миссии.
-- Милорд, леди Дионисия Людел послала меня к вам, дабы
почтительно приветствовать вас, и просит прислать к ней вместе
со мной ее внука Ричарда, дабы тот занял свое законное место
лорда Итона в доме своего отца.
Аббат Радульфус, откинувшись на спинку кресла, бесстрастно
смотрел в лицо посланнику.
-- Разумеется, Ричард будет присутствовать на похоронах
отца, -- сказал он. -- Когда назначена церемония?
-- Завтра, милорд, перед обедней. Однако моя госпожа имела
в виду другое. Она хочет, чтобы молодой лорд оставил свои
занятия в аббатстве и занял место лорда Итона. Я должен
сказать, что леди Дионисия самолично намерена взять на себя
попечение о Ричарде, тем более что теперь он вот-вот войдет в
права наследства, а она уверена, что так оно и будет, без
всяких задержек и препятствий. Мне приказано привезти
наследника домой.
-- Боюсь, господин управляющий, что вам не удастся
выполнить этот приказ, -- осторожно заметил аббат. -- Ричард
Людел поручил опеку сына мне, на тот случай, если он умрет, не
дождавшись его совершеннолетия. Он желал, чтобы его сын получил
достойное образование, дабы, вступив в права наследства, он мог
разумно управлять своими владениями. Я намерен исполнить данное
Ричарду Люделу обещание. Молодой Ричард останется под моей
опекой, пока не подрастет и не сможет отвечать за свои
поступки. А до той поры, я уверен, вы будете служить ему столь
же верно, как служили его отцу, содержа его владения в
надлежащем порядке.
-- Вы можете быть совершенно уверены, что так оно и будет,
милорд, -- сказал Джон Лонгвуд уже значительно дружелюбнее,
нежели когда он говорил о сути поручения своей госпожи. --
После битвы при Линкольне лорд Ричард оставил все дела на меня,
и у него не было случая пожалеть об этом, и сын его никогда не
будет в чем-либо ущемлен мною. Можете не сомневаться.
-- Я и не сомневаюсь, -- улыбнулся аббат. -- А мы тут,
переложив на вас все заботы о владениях Ричарда, продолжим его
обучение и долженствующее наставление.
-- Что же прикажете передать леди Дионисии? -- спросил
Джон, не выказывая никаких признаков разочарования или
протеста.
-- Передайте своей госпоже, что я почтительно приветствую
ее во Христе и что Ричард будет доставлен завтра, и, как
полагается, с надлежащим эскортом, -- ответил аббат с ударением
на последних словах. -- Однако я имею священные обязательства
перед его отцом относительно опеки сына, вплоть до его
совершеннолетия, и намерен твердо придерживаться воли покойного
Ричарда Людела.
-- Так я и передам, милорд, -- коротко сказал Джон
Лонгвуд, глядя в глаза аббату, затем почтительно поклонился и
быстрым шагом покинул зал капитула.
Когда брат Кадфаэль и брат Эдмунд, попечитель лазарета,
вышли на большой монастырский двор, они успели увидеть, как
подле привратницкой посланец из Итона сел верхом на своего
коренастого валлийского коня и неторопливо поехал в сторону
Форгейта.
-- Я не сильно ошибусь, если скажу, что это поехал
настоящий мужчина, -- рассудительно заметил брат Кадфаэль. --
Он не расстроился, получив решительный отказ. И, похоже, вовсе
не боится привезти его своей госпоже. Можно даже подумать, он
попросту остался доволен.
-- Он ведь не зависит от доброй воли своей госпожи, --
возразил брат Эдмунд. -- Покуда мальчик не станет сам себе
хозяином, только шериф как сюзерен может угрожать его правам
управляющего, а кроме того, Джон прекрасно знает свои
достоинства. Знает о них и практичная старая леди, и она
благодарна ему за рачительное управление владениями Люделов. Не
желая ссориться с нею, Джон исполнил ее приказ, разумеется, без
особой радости. Делал свое дело, да помалкивал.
Надо заметить, что Джон Лонгвуд и в куда более приятных
обстоятельствах был молчуном, так что ему не составило особого
труда постоять несколько минут с каменным лицом перед аббатом и
промолчать.
-- Этим дело не кончится, -- сокрушенно заметил Кадфаэль.
-- Раз уж эта леди надумала прибрать к рукам Рокстер и Лейтон,
так просто она не отступится. Наверняка мы еще услышим о леди
Дионисии Людел.

Аббат Радульфус принял все возможные меры
предосторожности. Юного Ричарда в Итон сопровождали брат Павел,
брат Ансельм и брат Кадфаэль, -- охрана вполне надежная, даже
на случай попытки захвата силой. Впрочем, надеялись, что
обойдется без этого. Куда более вероятной представлялась леди
Дионисии использовать личное обаяние и кровные узы, воздействуя
на мальчика слезами и уговорами, чтобы пробудить в нем тоску по
дому и переманить на свою сторону. Поглядывая по дороге в лицо
Ричарда, Кадфаэль подумал, что если старая леди рассчитывает
обставить дело таким образом, то явно недооценивает и детскую
непосредственность, и детскую рассудительность. Мальчик вполне
отдавал себе отчет, в чем состоят его интересы, и никогда не
упускал своего. При монастырской школе он жил в свое
удовольствие, у него были друзья-сверстники, и вряд ли он ни с
того ни с сего променяет свою накатанную и беззаботную жизнь на
неведомое ему одинокое житье, -- ведь у него не было братьев,
-- и угрозу женитьбы на девушке, которая была по его понятиям
совсем старой. Разумеется, Ричард высоко ставил свои
наследственные права и жаждал поскорее вступить в них, но они и
без этого оставались при нем, и, будь он при школе, либо дома,
все одно он пока не мог воспользоваться своими правами и
поступать по своему усмотрению. Нет, чтобы завоевать ум и

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ



Док. 120274
Опублик.: 19.12.01
Число обращений: 0


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``