Экс-депутат рады рассказал о последствиях блокады Крыма для Украины
ЖЕНИХ Назад
ЖЕНИХ

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Олег АВРАМЕНКО
Принц Галлии 1-3

КОРОЛЕВЫ НЕ ПЛАЧУТ
МАРГАРИТА НАВАРРСКАЯ
ПРИНЦ ГАЛЛИИ

Олег АВРАМЕНКО

КОРОЛЕВЫ НЕ ПЛАЧУТ

Диме и Оле - моим друзьям.

1. О МНОГОМ И РАЗНОМ

Когда на следующий день утром Филипп явился к Анне, чтобы согласно
обычаю сопровождать королеву любви и красоты на ристалище, она
приветствовала его такими словами:
- Стало быть, принц, теперь ты мой жених?
- Да, принцесса, - ответил он, вежливо поцеловав ее руку. - Вчера
вечером Цезарь, отец твой, дал свое согласие на наш брак.
- В таком случае, почему ты целуешь только мою руку? - с лукавым
видом спросила Анна. - Вот уж не думала я, что ты так застенчив!
Филипп слегка опешил. Хотя свидетели этой сцены были все свои -
герцог, император и по нескольку придворных с обеих сторон, - ему стало
неловко. А к его вящему удивлению, Август ХII с довольной ухмылкой
посоветовал дочери:
- А ты сама поцелуй жениха, Анна.
Ну что ж, если женщина просит... Под одобрительный шумок
присутствующих Филипп легонько обнял Анну за талию и чуть наклонил голову
с намерением по-братски чмокнуть ее, но едва их губы соприкоснулись, она
тотчас перехватила инициативу, всем телом прижалась к нему и крепко,
взасос поцеловала его, умело работая при этом зубами и языком. Ее поцелуй
выказывал хоть и не слишком большой, но все же вполне достаточный опыт в
таких делах, и был по-мужски агрессивен.
`Вот те на! - мысленно выругался Филипп; тут ему припомнились
некоторые туманные слухи о странных пристрастиях римской принцессы, затем
он вспомнил, с каким выражением лица она одобрила его интерес к Бланке, и
вовсе обалдел: `Черти полосатые! Выходит, все эти сплетни - не праздная
болтовня злых языков. Моя маленькая проказница здорово балуется с
девчонками...`
Позже, когда они следовали во главе праздничной процессии по пути к
ристалищу, Анна сделала Филиппу знак, чтобы он склонился к ее носилкам.
- А ты хорошо целуешься, мой принц, - сказала она. - Мне понравилось.
- Ты тоже не лыком шита, - ответил Филипп, стремясь скрыть
замешательство под личиной нарочитой грубости. Мальчишеская
прямолинейность Анны, ее непосредственность, начисто отвергавшая все
ухищрения своего пола, раз за разом сбивали его с толку, и он то и дело
терялся, словно неопытный юнец. - Прости за нескромный вопрос, принцесса,
но...
- Если тебя интересует, девственница ли я, - перебила его Анна, - то
да. Мужчин у меня не было.
`Чертова девственница!` - раздраженно подумал Филипп, а вслух
сдержанно произнес:
- А между тем, дорогая моя королева, мужчина может дать тебе то, на
что не способна ни одна женщина.
- Оригинальная мысль, - ничуть не смутившись, ответствовала римская
принцесса. - Будем надеяться, что в самом скором времени ты на деле
докажешь мне справедливость своего утверждения... Только не обольщайся -
это произойдет в нашу первую брачную ночь, и ни днем... то бишь ни ночью
раньше.
`Ну, вот! - удрученно констатировал Филипп. - Нашла коса на камень.
Дело явно идет к тому, что вскоре в нашей развеселой компашке появится еще
один крутой парень - моя жена`.
Но на этом сюрпризы в то утро не закончились. По прибытии на
ристалище Анна подошла к Маргарите и на полном серьезе заявила, что
откажется от венца королевы любви и красоты, если ее наваррская кузина не
согласится разделить с ней этот титул. После бессонной ночи Маргарита
выглядела измученной и опустошенной; она весьма вяло поблагодарила Анну за
проявленную любезность и без каких-либо условий и оговорок со своей
стороны приняла ее предложение. Таким образом была устранена возникшая
накануне неловкость, когда на турнире по случаю дня рождения Маргариты
царствовала другая принцесса. (Впрочем, сплетники и остряки склонны были
искать этому более пикантные объяснения; мы их приводить здесь не будем,
но истины ради признаем, что некоторые из них оказались не так уж далеки
от действительности).
По приглашению Филиппа в почетной ложе королевы любви и красоты
прочно окопались (якобы для защиты дам, но на самом же деле, чтобы
оправдать свое неучастие в турнире) Тибальд Шампанский, Юрий Киевский,
Педро Арагонский, а также несколько друзей и родственников Филиппа, среди
которых был и Гастон Альбре. Этот последний благоразумно попросил убежище,
скрываясь от целой оравы рыцарей, жаждавших сразиться с победителем
легендарного Грозы Сарацинов. Филипп сжалился над ним, но прежде заставил
кузена дать страшную клятву никогда, ни при каких обстоятельствах не
упоминать в его присутствии о своей победе над Гуго фон Клипенштейном.
А вот неутомимый охотник за престолами, самый знатный из всех
странствующих рыцарей - мы говорим, конечно, об Эрике Датском, который
поначалу согласился войти в почетную свиту короля турнира, в последний
момент изменил свое решение и записался рядовым рыцарем в отряд Эрнана де
Шатофьера, благо к утру там оставалось еще несколько свободных мест.
Вопреки формальной цели своего посещения Наварры, молодой датский принц не
обращал особого внимания на Маргариту и не предпринимал ни малейшей
попытки снискать ее расположение. Злые языки при наваррском дворе
поговаривали, будто бы он, увидев, какая она беспутная и легкомысленная,
заявил в сердцах: `На кой черт мне сдалась эта вертихвостка, пусть и с
королевством в придачу,` - и отказался от претензий на ее руку. Впрочем,
Филипп догадывался об истинной причине столь странного поведения датского
принца; он также понимал, что коль скоро Анна не пригласила в свою свиту
Изабеллу Арагонскую, то и Эрику нечего было делать в ложе королевы, - но
все свои догадки на сей счет Филипп предпочитал держать при себе.
Уж если было упомянуто о свите королевы любви и красоты, то надобно
сказать, что дам и девиц в свое окружение Анна подбирала тщательно и с
большим знанием дела. Филипп по достоинству оценил ее утонченный вкус,
позволивший ей собрать вокруг себя великолепный букет очаровательных личек
и потрясающих фигур. Обилие красавиц, однако, не повлияло на планы
Филиппа, и отдав должное Анне, как своей королеве и невесте, он вскоре
подсел к Бланке с явным намерением воспользоваться благоприятными
обстоятельствами для решительного штурма ее защитных порядков - к счастью,
Монтини, имевший обыкновение являться в самые неподходящие моменты, теперь
был лишен такой возможности. Но Бланка недолго терпела приставания
Филиппа. Чувствуя, что ее сопротивление начинает таять, она ласково велела
ему убираться прочь, пригрозив, что в противном случае уйдет сама и больше
в ложу не возвратится. Внешняя кротость и ласковость ее тона не обманули
Филиппа, даже наоборот - не на шутку испугали его, так как
свидетельствовали о непреклонной решимости исполнить угрозу, и он счел
лучшим ретироваться, проклиная Монтини на чем свет стоит и невольно
перебирая в уме различные способы его физического устранения.
Чтобы досадить объекту своей безответной страсти, Филипп, с
позволения Анны, принялся ухаживать за Дианой Орсини - той самой, что
накануне прислала ему в подарок оторванный от своего платья рукав. Как
оказалось впоследствии, эта черноволосая и черноглазая девчушка пятнадцати
лет, представительница младшей ветви одного из самых могущественных в
Италии родов и любимица римской принцессы, не разделяла всецело вкусов
своей подружки и госпожи. Диану больше привлекали ребята, нежели девчонки,
а Филипп, тот и вовсе очаровал ее, и уже к вечеру она была готова отдать
ему не только рукав, но и всю свою одежду с невинностью в придачу. Филиппа
не пришлось уговаривать принять этот дар - по его твердому убеждению, все
сочли бы его глупцом и невежой, откажись он ответить взаимностью на любовь
такой милой и очаровательной девушки.
Что же касается Бланки, то она, видимо, на зло Филиппу, взяла себе в
кавалеры наследного принца Арагона Педро - весьма инфантильного молодого
человека с безвольными чертами лица и таким же безвольным характером.
Кстати сказать, некогда они были помолвлены, но потом их отцы разошлись во
взглядах на дальнейший ход Реконкисты, поссорились и даже малость
повоевали между собой за Южную Валенсию, которая в конечном итоге
досталась Кастилии. А с тех пор как Бланку, так и Педро, преследовали
неудачи в личной жизни, особенно последнего - к тому времени
двадцатичетырехлетний наследник арагонского престола успел дважды жениться
и дважды овдоветь и от обоих браков не заимел ни одного ребенка.
По мнению Филиппа, Педро был бы идеальной партией для честолюбивой и
тщеславной наваррской принцессы; брак с ним позволял ей стать в будущем
единоличной правительницей сразу двух королевств - Наварры и Арагона.
Однако Маргарита резко отрицательно относилась к своему арагонскому
кузену; по ее собственному признанию, его вялость, слабохарактерность и
инфантильность вызывали у нее отвращение, за глаза она называла его
бесхребетным слизняком, и, как подозревал Филипп, ей становилось тошно при
одной лишь мысли о том, чтобы лечь с ним в постель, хотя внешне принц
Педро казался довольно привлекательным молодым человеком. Вне спальни
Маргарита привыкла властвовать над мужчинами, и тем не менее она терпеть
не могла глупых и безвольных парней. Ее привлекали молодые люди иного
склада - такие, например, как Тибальд де Труа, граф Шампанский, ставший
после самоустранения Филиппа главным претендентом на руку наваррской
принцессы.
В определенном смысле Тибальд был совершенством: умный, волевой,
инициативный и целеустремленный, он, вместе с тем, отличался крайней
непрактичностью, безудержной мечтательностью, даже был чуточку не от мира
сего. Самым главным увлечением в его жизни была поэзия, затем он любил
женщин, веселые пирушки, охоту, турниры и прочие мирские развлечения - а в
государственных и хозяйственных делах он был полный профан и ни от кого не
скрывал этого. Тибальд откровенно сокрушался по поводу того, что богатство
и высокое положение непременно сопряжены с властью. Его неспособность
вести дела была просто потрясающа. Он развращал своих управляющих одного
за другим: даже кристально честный человек, поступив к нему на службу, не
мог долго устоять перед искушением быстро обогатиться и в конце концов
начинал воровать. В то время Шампань была самой дурно управляемой
провинцией во всем Французском королевстве, которое тоже управлялось не
ахти как хорошо, и Тибальд, помимо того, что был без памяти влюблен в
Маргариту, надеялся, что она, выйдя за него замуж, возьмется навести
порядок в графстве, да и вообще взвалит на себя все заботы по его
управлению.
Маргарита, однако, не спешила обнадеживать Тибальда. Разойдясь с
Филиппом и не помирившись с Рикардом, она полдня просидела в почетной ложе
в гордом одиночестве, почти ни с кем не общаясь, была мрачнее тучи и
притворялась, будто внимательно следит за ходом турнира. Только к вечеру
Маргарита немного ожила, но, к большому огорчению Тибальда и к немалому
смущению своего отца и императора, принялась отчаянно заигрывать с Анной,
благо римская принцесса также не оставалась равнодушной к своей наваррской
кузине. Этот мимолетный и довольно нетрадиционный роман, несомненно,
омрачил бы празднества, не будь внимание подавляющего большинства гостей
целиком приковано к происходящим на арене событиям.
А турнир, надо признать, удался на славу. Безусловно, он был одним из
лучших ратных игрищ за всю историю подобных состязаний - и по уровню
организации, и по составу участников, и по накалу страстей - как на самой
арене, так и вокруг нее. Бесспорным героем турнира стал Эрнан де Шатофьер,
доказавший себе и другим, что он не только талантливый военачальник, но и
непревзойденный боец. В групповом сражении возглавляемый им отряд одержал
уверенную победу, а сам Шатофьер в очном поединке одолел Гуго фон
Клепенштейна и был единодушно признан лучшим рыцарем второго дня.
Вдохновленный своим успехом, Эрнан выиграл все призы и в последующих
соревнованиях, не оставив ни единого шанса даже великолепному Грозе
Сарацинов. Все женщины на турнире просто сходили по нему с ума, но он
по-прежнему продолжал свято блюсти обет целомудрия, и один только Бог,
возможно, догадывался (да и то не наверняка) чего ему стоило в последнее
время строить из себя святошу...
Шатофьера пытались соблазнить не только прекрасные дамы, но и
некоторые могущественные князья, которые были не прочь привлечь к себе на
службу такого великолепного воина и полководца. К примеру, Юрий Киевский
предложил ему должность главного азовского воеводы и княжество на
половецких землях - правда, еще полудикое, но по размерам не уступающее
Наварре. Однако Эрнан отклонил такое в высшей степени заманчивое
предложение, аргументируя свой отказ тем, что он ревностный католик и ни
за какие блага на свете не отречется от своей веры. Князь Юрий сразу
понял, что действительная причина упрямства Эрнана не в его католической
вере, а в непоколебимой верности своему другу и государю, поэтому больше
не настаивал, чтобы не портить отношений с Филиппом, с которым за время
турнира успел подружиться.
Молодой русский принц был во многом похож на Филиппа. Они были одного
возраста, оба невысокие ростом, близкие по нраву, интересам и складу ума.
Они смотрели на жизнь, если можно так выразиться, с одной колокольни,
почти ко всему подходили с одинаковыми мерками, в девяти из десяти случаев
у них совпадала шкала ценностей, а имевшие место расхождения были не
принципиальными. Помимо всего прочего, их роднили также превратности
происхождения: младший сын герцога Аквитанского впоследствии возложил на
свое чело корону объединенной Галлии, а младшему сыну русского короля
суждено было на склоне лет стать правителем огромной империи от Карпат до
Урала и от Балтики до Каспия. Одним словом, оба принца быстро нашли общий
язык и по окончании турнира расстались добрыми друзьями, искренне сожалея
о том, что их страны находятся в противоположных концах континента, и
надеясь свидеться вновь на рождественских торжествах в Риме по случаю
освобождения Европы от мавров.
Как-то раз (а случилось это в последний день турнира) в одной из их
бесед речь зашла о Московии, и тогда-то Филипп в шутку высказал
предположение, что по крайней мере некоторые члены московской делегации
снюхались с иезуитами. К превеликому его изумлению, князь Юрий не счел его
слова забавной шуткой и отнесся к ним весьма серьезно.
- Вот этого я и боюсь, - произнес он, нахмурившись. - Если они, паче
чаяния, найдут общий язык...
- Но как? Что у них может быть общего?
- Много чего. Ты даже не представляешь себе, как много. Прежде всего,
и московиты и иезуиты однозначно отрицательно относятся к предстоящему
объединению церквей.
- Да, но по разным причинам. Как я понимаю, их не устраивает не само
объединение, но предложенная компромиссная форма объединения путем
взаимных уступок; и те и другие считают это предательством своей веры.
Фанатики-ортодоксы спят и видят греческий крест на соборе Святого Петра в
Риме, иезуиты же, фанатичные католики, мечтают о триумфальном шествии
римского символа веры от Гибралтара до Арарата.
- И тем не менее, - заметил князь Юрий. - На данном этапе у них общая
цель - воспрепятствовать ТАКОМУ объединению церквей.
- И ради этого, по-твоему, они способны заключить временный союз?
- Вот именно. Надобно сказать, что здесь замешаны чисто практические
интересы обеих сторон, а религиозные соображения - лишь мишура, за которой
скрываются политические амбиции. Для московитов объединение церквей
означает прекращение междоусобицы в Литве, нормализацию отношений Руси с
западными соседями, а также всеобщий крестовый поход против турок, что
позволит нам всерьез приняться за освобождение своих северо-восточных
территорий. Как раз этого московиты и не хотят допустить... Конечно, не
все московиты, - поспешил добавить Юрий, - далеко не все. Предводители
московской делегации, князь Рязанский и боярин Козельский, выступая якобы
от имени государства Московского, на самом деле отстаивают интересы
антирусски настроенной части московской знати. К несчастью, царь Иван
Второй, подобно большинству мужеложцев, несамостоятелен, неуравновешен и
слишком подвержен влиянию фаворитов - а мальчиков ему подбирает друг его
детства Василий Козельский, который, между прочим, является одним из
организаторов и вдохновителей так называемого православного братства
Сердца Иисусова.
- Чего-чего? - переспросил ошеломленный Филипп. - У вас тоже есть
иезуиты?
- Ну, это не совсем ваши иезуиты, они такие яростные блюстители
чистоты православия, что... А впрочем, кто знает. Западные и восточные
иезуиты настолько крайни в своих взглядах, что, возможно, эти две
крайности в чем-то да сходятся. Кстати говоря, такое название Братству дал
наш общий знакомый Козельский. Я подозреваю, что он тайно преклоняется
перед иезуитами, оставаясь при том ревностным поборником греческой веры...
гм... Как-то в разговоре со мной он сказал мне одну очень странную вещь:
дескать, по его убеждению, рыцари Инморте - пятая колонна православия на
католическом Западе.
- М-да, довольно странно... Но я уловил твою мысль: даже если иезуиты
и реакционные московские бояре готовы перегрызть друг другу глотки, все
равно сейчас им выгоднее действовать сообща. Вот только... Способны ли они
воспрепятствовать объединению церквей?
- Еще как способны! Сейчас московские епископы, как, собственно, и
византийские, ставят свое участие или неучастие в объединительном
вселенском соборе в зависимость от того, собираются ли католические страны
на деле помочь своим православным братьям в борьбе против неверных. Если
же Московия сама освободится от татар - возможно, при тайной поддержке
иезуитов, - то местное духовенство напрочь откажется от объединения. Его
примеру последуют православные владыки Руси, Литвы, Дакии, Сербии,
Болгарии - тогда и Константинопольский патриарший престол отринет эту
идею.
- Вроде как из солидарности?
- Скорее, из боязни выглядеть в чьих-то глазах отступником и
предателем. Все или никто - такова единодушная позиция восточных
епископов. И это очень на руку иезуитам, которые претендуют стать
преемниками тевтонских и ливонских рыцарей в Пруссии и Восточной
Прибалтике. Им ни к чему прекращение религиозных распрей в Литве - должен
же быть какой-нибудь повод для крестового похода на земли, принадлежащие
христианскому князю... - Несколько секунд Юрий помолчал, затем добавил: -
Князь-то он вправду христианский, но всю страну его таковой не назовешь.
Эти литовцы, к твоему сведению, престраннейший народ. Разговаривают на
разных, зачастую непохожих языках, треть их католики, треть православные,
остальные вовсе не крещены и все еще поклоняются языческому Перхунасу -
Перуну, по-нашему, чьи идолы мой предок Владимир Святославлич велел
сбросить в Днепр почти пять веков тому назад... Но как бы там ни было,
литовцы мне нравятся. Они не снобы, подобно московитам; те тоже долго не
хотели принимать христианство, а едва лишь с грехом пополам окрестились,
так сразу же стали считать себя самым правоверным христианским народом -
как у вас говорят, святее папы Римского.
Тут Филипп лукаво усмехнулся:
- Ты только что оговорился, княже, - назвал московитов народом. А
давеча же утверждал, что никакого московского народа и в помине нет, что
это лишь часть единого русского народа, насильственно оторванная от
материнской груди - Киевской земли.
Князь Юрий заговорщически подмигнул ему.
- Народ-то такой, в общем, есть, но это - государственная тайна.
Надеюсь, ты не выдашь ее...
Через день после окончания турнира, 10 сентября 1452 года, Италия
обрела новую королеву. Это знаменательное событие произошло в соборе
Пречистой Девы Марии Памплонской, где епископ Франческо де Арагон с
высочайшего соизволения Его Святейшества папы Павла VII сочетал браком
императора Августа ХII Юлия и кастильскую принцессу Элеонору.
А вечером накануне венчания был подписан составленный впопыхах
брачный контракт между Филиппом IV Аквитанским и Анной Юлией Римской,
наследницей галльских графств Перигора, Руэрга и Готии. Точную дату
бракосочетания предстояло еще уточнить, однако была достигнута
принципиальная договоренность, что свадьба состоится в Риме вскоре после
Рождества, а пока что к Анне в услужение будет приставлена свита из
гасконских дворян, чтобы от имени Филиппа заботиться о ней как о его
невесте.
На последнем пункте Филипп настаивал особо, и когда в числе молодых
людей, удостоенных этой чести, он назвал Этьена де Монтини, стало понятно
почему. В отличие от других счастливчиков, которые радовались перспективе
провести три месяца в императорском дворце на Палатинском холме, Монтини
был отнюдь не в восторге и волком смотрел на Филиппа, то и дело бросая
умоляющие взгляды на Бланку. Однако она ничего не могла поделать: хотя
Этьен был лейтенантом наваррской гвардии и подчинялся королю, он как
гасконский подданный не смел ослушаться приказа Филиппа, даже если бы
терял при этом лейтенантские нашивки.
Бедняга Монтини сошел со сцены, так и не попрощавшись с возлюбленной.
Всякий раз, чувствуя себя беспомощной, Бланка ужасно злилась; когда же,
вдобавок, у нее были месячные, она норовила сорвать свою злость на первом
попавшемся ей под горячую руку и зачастую ни в чем не повинном человеке.
Тем же вечером, но чуть позже, оставшись с Этьеном наедине, Бланка
обвинила его во всех смертных грехах и прогнала прочь, а на следующий день
во время свадьбы и утром 11-го числа, когда римские гости тронулись в
обратный путь, всячески избегала его, о чем впоследствии горько сожалела,
проклиная себя за жестокость и бессердечие. Так что мы не ошибемся, если
скажем, что Монтини покидал Памплону с тяжелым сердцем, терзаемый самыми
дурными предчувствиями.
Перед отъездом Август ХII, улучив свободную минуту, отвел Филиппа в
сторону и тихо сказал ему:
- Пожалуй, я должен поблагодарить учителя моей жены за проявленное
усердие. Отлично сработано!
Филипп обалдело уставился на своего будущего тестя. Он все утро ловил
на себе странные взгляды императора и, в общем, догадывался, в чем дело,
но такой откровенности он никак не ожидал. Между тем Август ХII положил
ему руку на плечо и продолжал:
- А я-то думал, что избежал этой участи, когда принцесса Бланка вышла
за графа Бискайского. Вот нерадивые у меня осведомители - ну, никуда не
годные... Впрочем, мы с тобой квиты, - с некоторой долей злорадства
добавил он. - Моя дочь тоже не подарок.
Филипп согласно кивнул. От Дианы Орсини он узнал, что увлечение Анны
девчонками было далеко не столь невинным, как ему казалось прежде.
Последние полтора года при императорском дворе активно возрождались хорошо
забытые традиции древнеримских весталок, и Август ХII, потеряв всяческую
надежду образумить свою горячо любимую, но крайне беспутную дочь путем
уговоров, угроз и наказаний разной степени тяжести, видел только одно
средство - поскорее выдать Анну замуж и переложить таким образом все
заботы на плечи ее супруга - что он, собственно, и сделал.
`Однако семейка у нас будет! - сокрушенно думал Филипп. - Что муж,
что жена - оба бабники`.
На прощание они с Анной обменялись вежливыми колкостями по поводу
того, кому после их свадьбы достанется Диана Орсини. Сама девушка явно
отдавала предпочтение Филиппу, от которого была без ума, и в последнюю
ночь то и дело заходилась слезами, не желая расставаться с милым. Филипп
был очень нежен с ней и утешал ее тем, что спустя три месяца они снова
увидятся и больше не расстанутся никогда. Он обещал во время разлуки часто
думать о ней, и это не было благой ложью; к концу турнира в его личном
рейтинге популярности опять произошли изменения: третью строку сверху,
после Бланки и Амелины, заняла Диана, вытеснив Маргариту на четвертую
позицию. Анна же дулась на `эту подлую изменщицу` и ревновала их обоих
друг к другу.
Вот так и расстался Филипп с Анной Юлией Римской и Дианой Орсини -
двумя юными женщинами, которым предстояло сыграть большую роль в его
жизни, ибо первая из них впоследствии стала его женой, а вторая -
фавориткой.
С окончанием официальных торжеств большинство гостей наваррского
короля поспешили разъехаться по домам - но так поступили не все гости.
Формальным поводом для оставшихся послужило заявление Маргариты, что через
две недели, 26 сентября, состоится ее бракосочетание. Правда, она не
изволила сообщить имя избранника, но сам факт назначения точной даты сужал
круг подозреваемых до четырех человек, с которыми король Наварры имел
твердые договоренности, полностью готовые к подписанию брачные контракты и
разрешение Святого Престола на брак; это были Тибальд Шампанский, Рикард
Иверо, Педро Оска и Педро Арагонский. Что же касается истинной причины
задержки делегаций Франции, Галлии, Арагона и Кастилии в Памплоне, то о
ней можно было догадаться хотя бы на том основании, что король Робер III,
вынужденный срочно воротиться в Тулузу, поручил вести переговоры от имени
всей Галлии известному иезуитоненавистнику герцогу Аквитанскому. Кроме
того, при наваррском дворе появились некие таинственные личности, одетые
как купцы, но с повадками знатных господ, - по утверждению сведущих людей,
эмиссары королей Англии, Лотарингии, Бретани, Нормандии и Бургундии,
германского императора, а также великого герцога Фландрского. Таким
образом, в Памплоне собрались представители всех стран, где сильны были
позиции иезуитов; они обсуждали план совместных действий в свете
предстоящего отлучения ордена от церкви и наложения на все его области
Интердикта.
При других обстоятельствах Филипп принял бы деятельное участие в
переговорах, но, как мы уже упоминали, Маргарита пригласила молодых
вельмож погостить недельку в ее загородной резиденции Кастель-Бланко -
небольшом опрятном замке вблизи реки Арагон, все стены и башни которого
были выстроены из белого известняка, так что он вполне оправдывал свое
название . Принцесса рассчитывала, что ее гостям придется по вкусу смелая,
можно сказать, революционная идея на какое-то время избавиться от
назойливых придворных и всласть порезвиться в обществе равных себе по
происхождению и занимаемому положению, в веселой, непринужденной
обстановке, не ограничивая свою свободу суровыми предписаниями дворцового
этикета и не боясь уронить свое высокое достоинство в глазах знати
среднего и мелкого пошиба, поскольку присутствия таковой не предвиделось.
Как и предполагала Маргарита, ее идея была принята на ура, и рано
утром 13 сентября около полусотни знатных молодых людей в сопровождении
одной только личной прислуги и вооруженной до зубов охраны покинули
Памплону и отправились на юг, где в стороне от людских поселений
находилась цель их путешествия - уютный белый замок, заблаговременно
укомплектованный многочисленным штатом пажей и слуг - от конюхов до
прачек, - чтобы с самой первой минуты пребывания в нем вельможи не
испытывали никаких неудобств.
В этой компании высокородных и могущественных дам и господ было,
однако, три исключения. Во-первых, Маргарита уважила просьбу Эрика
Датского и пригласила в Кастель-Бланко Ричарда Гамильтона, который хоть и
происходил из древнего шотландского рода Гамильтонов, но принадлежал к
одной из младших его ветвей и был куда более известен своими военными
подвигами в Палестине, нежели поместьями на юге Шотландии. Во-вторых и
в-третьих, помимо традиционных забав, вроде прогулок, охоты, купания в
реке, Маргарита решила развлечь высоких гостей небольшим пикантным
представлением - сельской свадьбой, как она его называла, и с этой целью
прихватила с собой Габриеля и Матильду.
Накануне Филипп и Бланка предприняли последнюю, отчаянную попытку
отговорить Габриеля от брака с Матильдой, но он упорно стоял на своем.
Сама Матильда чувствовала себя точно приговоренной к смерти, ее отношение
к Габриелю ничуть не улучшилось, и каждый день, а то и по нескольку раз ко
дню, она умоляла его, Маргариту и Этьена изменить свое решение, однако все
трое оставались глухи к ее мольбам, и в конце концов бедняжка, если не
смирилась со своей участью, то во всяком случае покорилась неизбежному.
Филипп всей душой жалел Матильду; он видел, как в ней с каждым днем растет
и крепнет ненависть ко всем без исключения мужчинам, - и тогда ему
становилось безмерно жаль Габриеля...
Кастель-Бланко находился более чем в двадцати милях от Памплоны, и
молодые люди, хоть и отправились в путь на рассвете, прибыли к месту
назначения поздно вечером. Все были крайне утомлены дорогой, а Филипп, к
тому же, и чертовски зол. Весь день он гарцевал на лошади возле кареты, в
которой ехала Бланка, жалуясь ей вначале на жару, а позже - на усталость,
но она упорно не желала понимать его прозрачных намеков и большей частью
отмалчивалась, стремясь тем самым показать ему, как низко он пал в ее
глазах после той выходки с Монтини. Помимо этого, у Бланки была еще одна,
не менее веская причина не пускать Филиппа к себе в карету: только что у
нее закончились месячные, и она, чувствуя повышенную возбудимость и даже
некоторую гиперсексуальность, не без оснований опасалась, что ей не хватит
сил успешно противостоять его чарам. Так Филипп и проехал весь путь верхом
под аккомпанемент издевательских смешков, время от времени доносившихся из
следовавшей впереди него кареты, на дверцах которой горделиво красовался
герб графства Иверо; это Гастон Альбре, в обществе княжны Елены,
комментировал ей очередную неудачу Филиппа или же развлекал свою спутницу
пикантными историйками о том же таки Филиппе.
По прибытии в замок молодые люди наскоро отужинали и сразу же
разошлись по отведенным им покоям, чтобы успеть как следует отдохнуть
перед намеченным на следующий день развлечением - сельской свадьбой.
Филипп также собирался уходить к себе, но Маргарита задержала его и
попросила зайти к ней якобы для серьезной беседы. Разговор их вправду был
серьезным, и к концу Маргарита так расстроилась, что Филиппу пришлось
утешить ее, оставшись с ней на всю ночь.

2. ГРУСТНАЯ СВАДЬБА

С легкой руки Маргариты словосочетание `сельская свадьба` всегда
будет вызывать в памяти Филиппа гнетущую атмосферу тоски и безысходности,
царившую в маленькой часовне Кастель-Бланко, когда настоятель небольшого
монастыря, что в двух милях от замка, сочетал Габриеля и Матильду узами
законного брака. Низенький толстячок-аббат с круглым, как луна,
благообразным лицом и добродушным взглядом светло-серых глаз был так
неприятно поражен похоронным видом невесты, что вдруг заторопился и чуть
ли не наполовину скомкал всю церемонию, а заключительное напутствие и
вовсе произнес таким мрачным тоном, каким в пору было бы говорить:
rеquiеsсаt in расе .
Задумка Маргариты явно не удалась. Веселье было подрублено на корю, и
широко разрекламированная ею сельская свадьба превратилась в бездарный и
жутковатый фарс. К ее немалой досаде, падре Эстебан, духовник Бланки,
единственный священнослужитель, к которому наваррская принцесса
чувствовала искреннюю симпатию, наотрез отказался венчать молодых, весьма
резко заявив, что не будет принимать никакого участия в этом, по его
мнению, богопротивном деянии, - и большинство гостей каким-то непостижимым
образом об этом прознало. Возможно, потому на праздничному банкете молодые
вельможи, опрокинув за здоровье новобрачных кубок-другой, постарались
поскорее выбросить из головы виновников так называемого торжества, и, быть
может, именно потому все они, включая и дам, пили в тот день много больше
обычного - чтобы чуточку расшевелиться.
Ближе к вечеру обильные возлияния дали о себе знать. Присутствующие
оживились, приободрились, их лица все чаще стали озаряться улыбками, в
подернутых пьяной поволокой глазах заплясали чертики, посыпались шуточки,
раздались непринужденные смешки, а затем разразился громогласный
гомерический хохот. Пир, наконец, сдвинулся с мертвой точки и сразу же
понесся вскачь. Знатная молодежь пьянствовала вовсю, позабыв о чувстве
меры и о приличиях, невзирая на все свое высокое достоинство. Даже Филипп,
вопреки обыкновению, изрядно нахлестался и раз за разом подваливал к
Бланке с не очень скромными, вернее, с очень нескромными предложениями -
но она была еще недостаточно навеселе, чтобы принять его бесцеремонные
ухаживания.
Часов в десять вечера порядком захмелевшая Маргарита с
откровенностью, ввергнувшей Матильду в краску, объявила, что новобрачным
пора ложиться в кроватку. К удивлению Филиппа добрая половина участников
пиршества, главным образом неженатые молодые люди, вызвались сопровождать
молодоженов в их покои. Лишь немногим позже он сообразил, что все эти
принцы королевской крови, не сговариваясь, решили принять участие в игре,
которой они неоднократно были свидетелями, но еще ни разу не снисходили до
того, чтобы самим ввязаться в схватку за обладание подвязкой невесты.
Филипп никак не мог пропустить такого диковинного зрелища и пошел вместе с
ними, также прихватив с собой Бланку, которая не нашла в себе мужества
отказать ему. Поняв, в чем дело, за ними потянулись и остальные пирующие.
Дорогой осовелые господа весело болтали и наперебой отпускали в адрес
молодоженов соленые остроты, а первую скрипку в этой какофонии, бесспорно,
играл Филипп де Пуатье. Водрузив свою центнеровую тушу на плечи двух
здоровенных лакеев, он густым басом распевал какую-то развязную песенку
крайне неприличного содержания; ее, наверняка, сочли бы неуместной даже на
свадьбе свинопаса с батрачкой. При этом некоторые относительно трезвые
гости обратили внимание на гримасу глубокого отвращения, исказившую
безупречно правильные черты лица жены наследного принца Франции, Изабеллы
Юлии Арагонской.
Между тем Филипп, цепко держа Бланку за запястье, обмозговывал одну
великолепную идею, пришедшую ему в голову в порыве гениального озарения:
схватить даму своего сердца на руки и, решительно подавив возможное
сопротивление, тотчас, немедленно утащить ее к себе - а потом хоть трава
не расти. Однако при зрелом размышлении он пришел к выводу, что для такого
смелого и мужественного поступка ему недостает, как минимум, двух бокалов
доброго вина, и твердо постановил воспользоваться первым же
представившемся случаем, чтобы наверстать упущенное. Словно догадываясь,
какие мысли роятся в голове Филиппа, Бланка опасливо косилась на него и то
и дело предпринимала попытки отойти на безопасное расстояние, но все ее
усилия пропадали втуне - сомкнувшиеся у нее на запястье пальцы, хоть и не
причиняли ей боли, вместе с тем казались сделанными из стали, а не из
мягкой, хрупкой и податливой человеческой плоти.
Очутившись в просторной спальне новобрачных, разгоряченные вином
вельможи большинством голосов потребовали, чтобы сперва Габриель полностью
раздел Матильду и только затем отдал им на растерзание ее подвязку. В те
времена еще был в ходу обычай перед первой брачной ночью выставлять
совершенно голую невесту на всеобщее обозрение и в присутствии шумной
компании друзей жениха укладывать ее в постель; по крайней мере Филиппу с
Луизой пришлось пережить подобное, и потому он спьяну поддержал это
требование, начисто проигнорировав умоляющие взгляды Матильды, которые она
бросала на него, Бланку и Маргариту.
Тяжело вздохнув, Габриель безропотно принялся исполнять желание их
высочеств. От волнения его зазнобило, а на лбу выступила холодная
испарина. Матильду пробирала нервная дрожь; она зябко ежилась под
откровенными взглядами, раздевающими ее быстрее, чем это делал Габриель,
и, сгорая от стыда, страстно молила небеса ниспослать ей быструю смерть.
Когда на девушке оставались лишь чулки, туфли и короткая нижняя
рубаха из тонкой полупрозрачной ткани, Бланка твердо произнесла:
- Ну все, милостивые государи, довольно. По-моему, хватит.
В ее звонком мальчишеском голосе было нечто такое странное, не
поддающееся описанию, почти неуловимое, и тем не менее необычайно властное
и даже угрожающее, что пьяные хихиканья женщин, возбужденные комментарии и
похотливые ахи да охи мужчин мигом улеглись, и все присутствующие в
одночасье протрезвели.
- Кузина права, - сдержанно отозвалась Маргарита. - Пожалуй,
достаточно. А теперь, дорогие дамы и женатые господа, отойдите-ка в
сторону. Пускай господа неженатые малость поразвлекутся.
Все дамы, женатые господа и господа, причислившие себя к таковым,
торопливо отступили к стене, оставив посреди комнаты семерых молодых
людей, жаждавших выяснить между собой, кто же из них первый станет
женатым. Габриель опустился перед Матильдой на колени, дрожащими руками
снял с ее правого чулка отделанную кружевом подвязку и, глубоко вдохнув,
наобум бросил ее через плечо.
И пошло-поехало!.. Филипп множество раз присутствовал на свадьбах, но
никогда еще не видел столь яростной, жестокой, беспощадной борьбы за
обыкновенную подвязку, пусть даже снятую с такой прелестной ножки, как у
Матильды. Зрители громко хохотали, пронзительно визжали, некоторые,
согнувшись пополам, тряслись в истерике, и все дружно подзадоривали
дерущихся, каждый из которых, раздавая пинки и тумаки направо и налево,
стремился подхватить с пола подвязку и не подпустить к ней кого-либо
другого. Улучив момент, сразу двое из них, Педро Оска и Тибальд
Шампанский, одновременно нырнули вниз, протягивая руки к драгоценному
талисману, но столкнулись лбами, взвыли от боли и грохнулись на пол.
Остальные пятеро навалились на них сверху.
Однако злополучная подвязка не досталась никому из семи претендентов.
Видимо, в пылу борьбы кто-то невзначай подцепил ее, но не заметив этого,
сделал резкое движение - как бы там ни было, подвязка вылетела из
образовавшейся кучи-малы, описала плавную дугу и приземлилась точно у ног
Жоанны Наваррской.
- Вот и все, - спешно констатировала Маргарита, побаиваясь, что
увлеченные борьбой драчуны того и гляди набросятся на ее кузину. -
Победила Жоанна... Гм. Это очень кстати, сестренка. Тебе давно пора замуж.
Жоанна покраснела и, скрывая смущение, быстро наклонилась к подвязке
- якобы для того, чтобы подобрать свой трофей.
- Ну ладно, друзья, - между тем продолжала Маргарита. - Поразвлеклись
и хватит, хорошего понемножку. Пускай теперь порезвятся наши молодые. Пора
им тоже вступить в противоборства - но любовные, разумеется.
Большинство присутствующих добродушно загоготало на грубую шутку
наваррской принцессы, а Бланка закусила губу и нахмурилась.
`Боюсь, это вправду будет походить на противоборства, - подумала она,

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ




Россия

Док. 119740
Опублик.: 19.12.01
Число обращений: 2


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``