Экс-депутат рады рассказал о последствиях блокады Крыма для Украины
ДРАКА Назад
ДРАКА

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Александр Бачило.
Помочь можно живым


&сорy; Сорyright Александр Бачило
Еmаil: bасhilо@mаil.ru
WWW: httр://bасhilо.аhа.ru/
Сборник `Помочь можно живым`.
ОСR & sреllсhесk by НаrryFаn, 21 Аugust 2000

Ночью со стены снова заметили темную тушу свирепня. Выйдя из леса,
зверь неторопливо затрусил прямо к воротам - наверное, понял, что здесь
самое слабое место. Он не торопился. Попробовав ворота клыком, недовольно
заворчал и принялся разгребать передними лапами снег.
Сторожа, притаившись наверху, со страхом глядели на быстро
углубляющуюся яму под воротами.
- Никак до земли дошел! - пискнул Мозгляк.
- Тише! - зашипел на него Дед. - Чего верещишь?
- Так подроет же! - Мозгляк отодвинулся от края стены и втянул голову в
плечи.
- Очень даже просто, - сказал Шибень, снимая рукавицу и вдевая ладонь в
ременную петлю на рукояти палицы. Не для драки, конечно, какая уж тут
драка. Просто с дубиной в руке он чувствовал себя немного уверенней.
- Не вздумайте копья кидать! - предупредил Дед. Но и без него все
знали, что копьем свирепня не возьмешь, только беду себе накличешь. По
городу до сих пор ходила история про Пеана-добытчика и его сыновей. Те
повстречали свирепня как-то раз весной на охоте, когда еще никто не знал,
что это за зверь, и Пеан кинул в него свое копье. Они стояли на самой
вершине Оплавленного Пальца и считали себя в полной безопасности.
Свирепень ушел, не обратив на них особого внимания, но той же ночью все
четверо захворали странной болезнью: кожа на руках и на лицах у них
потрескалась и стала сползать рваными лоскутами, глаза перестали видеть, и
тяжкая рвота изнуряла. На рассвете, первым из четверки, умер Пеан, а до
вечера нового дня не дожил никто.
- Гляди, гляди, чего-то он нашел! - зашептал Дед, указывая на свирепня.
Шибень и Мозгляк высунули головы из-за зубьев стены и увидели, как
зверь, кряхтя от натуги, выворачивает из земли не то бревно, не то
какой-то длинный брусок. Вытащив его на снег, свирепень долго отдувался.
На выдохе его пыхтение переходило в рык.
- Болванка свинцовая, не иначе, - сказал Шибень.
И действительно, в лунном свете на поверхности бруска металлическим
блеском отливали следы, оставленные клыками свирепня.
Отдышавшись, зверь снова ухватил зубами болванку и, поминутно
продавливая крепкий наст, потащил ее к лесу.
Таких брусков немало можно было накопать в округе: остались от
недостроенных убежищ, брошенных бункеров и просто в погребах и подвалах
живших здесь когда-то, говорят, еще до войны, людей. Тогда все старались
натащить домой побольше свинца. Наверное, думали, что это их спасет...
Бруски пригодились много лет спустя, когда в домах остались одни
истлевшие скелеты, а люда, впервые осмелившиеся выглянуть из Убежища,
стали рыть Город, чтобы жить в нем хотя бы летом. В то время как раз
начались набеги зверей из леса, и бруски стали собирать и использовать для
строительства стены. Их укладывали в фундамент и просто в кладку - куда
придется. Наверное, зарыли и под воротами, чтобы не вышло как-нибудь
подкопа.
Сторожа глядели вслед свирепню, пока его черная туша не слилась с
темной полосой леса.
- И зачем ему эта болванка? - спросил Мозгляк.
- Известно, зачем, - ответил Дед, - грызть будет. Видал, как на Большой
Яме колпак изгрызли? Теперь весь зверь такой пошел: свинец грызут,
некоторые светиться могут. И болезни от них.
- Что же это будет теперь? - Мозгляк сел на дощатый настил и, кутаясь в
шкуру, все качал головой. - Скоро совсем за ворота носа не высунешь. Как
жить-то дальше? Околеем мы тут за стеной...
- Околеем, - задумчиво произнес Дед, - за стеной непременно околеем. Но
я вот все думаю: откуда в наших краях свирепень? Ведь год еще назад и
следу не было, никто и не слыхал про такого. Откуда же он взялся? Не
из-под земли же вылез эдакий зверюга! Опять же, возьмем быкарей. Эти,
наоборот, пропали. А какое стадо было! Спрашивается: куда оно делось?
- Померзло, - сказал Шибень, натягивая рукавицы. Палица лежала у его
ног.
- Как же, померзло! - затряс бородой Дед. - Раньше морозы-то посильнее
были, это уж последние лет тридцать потеплело, а то всю зиму в подземелье
сидели, одними старыми припасами перебивались. А быкарь и тогда был, ходы
под снегом делал, кору глодал, но пасся - переживал зиму. Голов в тысячу
стадо было, не меньше.
- Да разве же непонятно, - заныл Мозгляк, - свирепень их пожрал, всех -
до одного! И до нас доберется!
- Так-таки все стадо и пожрал? - усмехнулся Дед. - Ну, это ты, парень,
загнул! Нет, брат, тут дело иное. Ушел быкарь из наших краев, вот как я
понимаю.
- Ну и что? - спросил Шибень.
- А то, что, значит, проход есть через Мертвые Поля, - сказал Дед, -
иначе, куда ж ему идти? С самой войны не было прохода, а теперь, стало
быть, есть...


Улисс стоял, зажав дубину подмышкой, у края борозды, проделанной в
снегу свирепнем, и внимательно разглядывал следы. С восьми лет он ходил с
охотниками по всему краю, видел и океан, и Брошенный город, и Предельные
горы, из-за которых день и ночь поднималось изумрудное свечение Мертвых
Полей. Но ни разу до нынешнего лета не встречались ему следы свирепня.
Откуда же он взялся, этот невиданный хищник, порубивший за полгода семерых
лучших охотников Города? Не из океана же, в самом деле, вылез. Зверь, по
всему видно, сухопутный, лесной, да и свинец грызет... Нет, как ни
прикидывай, а прав Дед - есть где-то проход через Мертвые Поля.
- Так и я говорю - есть! - сейчас же отозвался Дед, топтавшийся
неподалеку. - Вот кабы его разведать... Может, там земли здоровые,
богатые, а может, и люди, а?
- Далеко это, - сказал Улисс, - не дойти.
- Вот и я говорю - далеко, - закивал Дед, - кто ж пойдет? Шансов нет...
Да и охотники уже не те. Виданное ли дело, через Мертвые Поля идти? Вот
если бы Пеан был жив...
- Что тебе Пеан, - сказал Улисс. - Проход-то один, а Предельные горы на
сколько тянутся? Никто ведь не мерил... Вдоль них идти, может, месяц надо,
да и неизвестно, в какую сторону. А там на второй день уже кожа чешется,
на третий - во рту солоно, а на четвертый - кто не ушел, тот уж насовсем
остался...
- Лесом, лесом надо идти, - сказал Дед, - быкарь лесом ушел. И
свирепень, опять же, из леса появился...
- Свирепень, - повторил Улисс угрюмо. - Он только того и ждет, чтобы
кто-нибудь в лес забрел.
- Это да, - согласился Дед; - я же и говорю - шансов нет.
Улисс повернулся и пошел назад к воротам. Дед семенил за ним.
- Вот если бы вдесятером пойти, - говорил он, - или хотя бы впятером.
Пятерых-то, небось, свирепень разом не заглотит...
Город понемногу просыпался. Из маленьких черных отверстий в снегу
поднимались сизые дымы. Из отверстий побольше - выползали люди. Одни, с
мешками для дров за спиной, брели к воротам, другие аккуратно срезали
лопатами тонкий верхний слой снега и сыпали его в ведра. Последний
снегопад был хороший, снег выпал чистый - растапливай да пей, а то до
этого всю неделю сыпала какая-то ледяная крупа серая, вонючая и вредная.
Снегом запасались впрок, надолго, подземные воды для питья не годились.
Навстречу Улиссу, пыхтя, проковылял мальчишка с санками. Других детей
не было видно. Их вообще стало меньше в последние годы, словно старая
болезнь, передававшаяся во многих семьях от родителей к детям, накопила
достаточно сил и решила, наконец, покончить с Городом. Большинство детей
рождались либо совсем нежизнеспособными, либо... Улисс невольно поежился.
Либо такими, как Увалень, теткин сын...
Старики говорят, что дело можно было бы поправить, если бы в Город
пришли люди со стороны. Да уж больно далеко они, те люди, а может, их и
нет совсем.
Улисс нырнул в узкий лаз, на коленях протиснулся через дверь, в
небольшом тамбурке снял верхнюю куртку и, наконец, вошел в дом. Здесь было
тепло и душно. Ржавые кирпичные стены, прикрытые кое-где шкурами,
поблескивали от сочившейся из почвы влаги. Тетка, ворча, возилась у печки,
в дощатом загоне храпел Увалень, а у стены на низком топчане, укрытая
шкурами, лежала Ксана - сестра Улисса.
- Дров-то принес, нет? - рявкнула тетка, не оборачиваясь. В руке у нее
была деревянная ложка с дымящимся варевом, и Улисс сразу вспомнил, что
вчера ему так и не удалось ни разу толком поесть.
- Днем схожу, - ответил он и зачерпнул из ведра полковша теплой воды.
Вода была совершенно безвкусная, а значит - хорошая.
- Где ж ты шатался все утро, что и дров ни хворостинки не мог
прихватить?
- Сторожа позвали, - сказал Улисс, - свирепень ночью приходил, под
воротами рыл...
- Ох! - тетка уронила ложку в горшок с варевом. - Да что же это!
Страх-то какой! Разве мало на нас всякой гибели? Уж и так заживо гнием, ни
еды, ни питья не видим. - Она выловила ложку и стала снова мешать в
горшке, причитая:
- Ой, как пойдет он дома рыть да людей таскать! Ой, смерть наша!
- Не пойдет, - сказал Улисс, вылив недопитую воду обратно в ведро. -
Теперь ворота на ночь будем свинцовыми чушками заделывать. Свирепень их
больше мяса любит.
Он подошел к топчану и сел на край. Ксана не спала, ее большие глаза
пристально смотрели на него из глубины зловещих черных кругов. Улисс
вспомнил, какая она была красивая и здоровая, и ему снова стало невыносимо
тоскливо.
Когда-то весь Город завидовал их матери, считая, что двое нормальных
детей в семье - это чудо. Редко кому выпадает такое везение, почти каждого
проклятая судьба наделила каким-нибудь уродством или врожденной болезнью,
но дети продолжали рождаться - природа оказалась сильнее человеческого
страха.
За свою жизнь Улисс не раз видел, как умирают знакомые и близкие люди,
смертью стремительной и необъяснимой или медленной и мучительной, но
никогда еще он не чувствовал так остро, что теряет часть самого себя.
Почти каждую ночь Ксана снилась ему висящей над пропастью, и не было сил
удержать ее и спасти.
Они всегда, были вместе, - Улисс и она, - веселые, сильные,
неустрашимые.
Беда случилась прошлым летом - во время охоты Ксана упала в реку. Чудом
ей удалось выбраться на берег и отползти подальше от воды, но подняться
она уже не смогла. Никогда.
Улисс сидел, уставившись бессмысленным взглядом на потрескивающий
фитилек светильника и вроде бы ни о чем не думал, но сестра, с трудом
разомкнув помертвевшие губы, вдруг тихо спросила:
- Уходишь?
Улисс опустил голову.
- Ухожу.
Снова шевельнулись губы Ксаны, словно хотели, шепнуть: `А как же я?`,
но ни звука не вылетело из них, и Улисс ничего не услышал.
- То есть как это - `ухожу` - оторвалась от плиты тетка. - С ума сошел?
Тут за ворота не выйдешь, страх такой, а он - `ухожу`! Жить надоело? Да и
куда идти? Зачем?
- Где-то есть в Мертвых Полях проход в другие земли...
- Да что тебе те земли? Чем они лучших наших? Везде одно и то же -
зараза и гибель. Да и не дойти до них через Мертвые Поля, это ж мальчишке
ясно, лучше уж сразу в реку кинуться.
- Быкари ушли, - сказал Улисс, - значит, есть хороший проход. Уж они-то
к Мертвым Полям никогда и близко не подходили.
- Как же ты пойдешь один? А свирепень?
- Ну, почему один, - Улисс пожал плечами, - найдутся люди.
- Да кто ж с тобой пойдет-то? Мимо свирепня, да в Мертвые Поля!
- Ну, Дед пойдет, - неуверенно сказал Улисс.
- Тьфу ты, в самом деле, - разозлилась тетка. - Дед! Нашел компанию! Да
я бы этого звонаря старого за грибами не взяла! Шерсторог ощипанный! И не
пойдет он, не рассказывай ты мне. Что я. Деда не знаю, что ли? Подзуживает
только вас, дураков молодых. Ты лучше затею эту из головы выбрось, успеешь
еще шею свернуть. О нас вот с ней, о родных лучше подумай, а то на уме
дурь одна...
Улисс не спорил. Да и о чем спорить? Верно тетка говорит - все это одна
дурь. Сам ведь только что Деду доказывал, что дурь. Плюнь, забудь и живи,
как жил. Да в том-то и дело, что жить, как жил, больше невозможно. Сил
нет. Разве можно жить, глядя на вымирающий Город? Легче уж пробираться
Мертвыми Полями. Разве можно жить, прикидывая, сколько дней осталось до
смерти Ксаны? Лучше уж с копьем на свирепня...
- Жениться тебе надо, - тихо произнесла Ксана.
- На ком? - равнодушно спросил Улисс. Он вдруг подумал: как, наверное,
хорошо было раньше, лет пятьдесят назад, когда всем казалось, что жизнь
понемногу налаживается, что Город - это надежно и надолго. Люди охотились,
чтобы иметь припасы на будущее, женились для создания семей, рожали детей
для продолжения рода, строили стену ради жизни Города.
Теперь все то же самое делается с единственной целью - отодвинуть
немного неизбежный конец, который все равно скоро наступит. Будущего
теперь нет. Его, конечно, не было и пятьдесят лет назад, но тогда об этом
никто не знал. Было ли оно вообще когда-нибудь у людей, это будущее?
Наверное было, только очень давно, когда от них еще что-то зависело. От
тех, что остались после войны, не зависит уже ничего.
Война не уничтожила сразу всех, как это, вероятно, намечалось по плану,
но люди все-таки добились своего - послевоенное столетие будет последним
для человека. Или, по крайней мере, для Города. Возможно, население
каких-нибудь других, далеких земель протянет дольше, но какое это имеет
значение для Города, отрезанного от них Мертвыми Полями и таким же мертвым
океаном?
- Да что же, на ком? - заговорила тетка. - Хроманя, вон, подрастает.
Девка работящая, и ты бы, глядишь, остепенился...
- Так она и без меня работящая, - пожал плечами Улисс, - я-то здесь при
чем?
- Ну, как это - при чем? - сказала тетка. - Может быть, дети у вас
будут...
Тяжелый удар вдруг потряс дощатую перегородку в углу, послышалось
громкое сопение, звякнула цепь, и над перегородкой показалась голая
безглазая голова Увальня. Он потянул воздух ноздрей, широко разинул рот и,
роняя слюну, издал пронзительный вопль.
- Сейчас, сейчас! - тетка кинулась к плите.
Улисс налил в плошку воды и, сунув ее в трехпалые лапы Увальня, вышел
за дверь...


Солнце ярко светило сквозь голые ветви деревьев, было морозно и тихо,
только вдалеке посвистывала какая-то птица. Снег в лесу свежий, рыхлый, не
то, что плотный наст в полях вокруг Города, и если бы не дедовы лыжи,
Улиссу пришлось бы барахтаться в нем по пояс.
Он уже немало прошел с тех пор, как-рано утром, простившись у ворот с
Дедом, отправился в путь.
- Может, еще с мужиками потолкуем? - говорил Дед, помогая ему укрепить
на спине мешок. - Собрать хоть человек пять, ну, хоть троих - путь-то не
близкий... А?
Улисс промолчал. За последние десять дней он переговорил чуть ли не со
всем Городом, убеждал, объяснял, соблазнял, ругался, просил, но только
окончательно убедился - с ним никто не пойдет. Одни откровенно
сознавались, что боятся свирепня и Мертвых Полей, другие просто не верили
в новые земли. Были и такие, которых затея Улисса встревожила, они назвали
ее вредной дурью и пригрозили принять меры, если он не выкинет этот бред
из головы.
- Эх, я бы сам пошел, - в отчаянии махнул рукой Дед, - но куда! Под
ногами только путаться. Не гожусь уж ни на что, свирепню разве на корм?
Тьфу, не будь перед дорогой помянут!
- Пора, - сказал Улисс, подавая ему руку, - ты к моим заходи, не бросай
их.
- Не беспокойся, - закивал Дед, - без дров, без мяса не оставим. Сам
только возвращайся.
- Ладно, пошел я, - Улисс взял копье, оттолкнулся им, как шестом, и
выехал за ворота.
- Ты, это!.. - крикнул ему вслед Дед.
- Ну?
- Если людей встретишь, ты скажи им!
- Что сказать?
- Ну... Скажи им, что мы... тут. Понял?
- Понял, скажу! - крикнул Улисс и побежал, скользя лыжами по
сверкающему снегу.
Места, по которым он теперь проходил, были ему хорошо знакомы. Улиссу
приходилось бывать здесь и во время охоты на быкарей, и в те редкие летние
дни, когда снег на лесных прогалинах почти совсем исчезал, и из земли,
распространяя вокруг себя вкусный аромат, появлялись и на глазах росли
пузатые синие грибы.
Стаи клыканов, истребляемые охотниками ради шкур, становились все
малочисленнее и были уже почти не опасны. Пожалуй, эти места еще год назад
можно было назвать обжитыми - повсюду здесь попадались охотничьи кочевья,
а в Большой Яме - глубоком многоэтажном подвале, накрытом свинцовым
колпаком, - поселилась даже целая семья из пяти человек. У них было общее
прозвище - Канители, неизвестно за что данное, как и многие другие
прозвища в Городе. Яму они обживали быстро и с умом, нашли трубу,
проходящую через все этажи, чуть не в каждой комнате сложили из кирпича
добротную печь, и за одно прошлое лето битком набили папоротником, грибами
и дичью огромный ледник. Зиму пережили так, будто нет наверху трескучих
морозов и страшных зимних ураганов, а весной вдруг одна за другой стали
обрушиваться на Канителей беды. Неведомый зверь появился возле Ямы, когда
отец и мать были на охоте. Три дня грыз он свинцовый колпак и рыл землю у
входа в Яму. Старуха Канитель с двумя внучками отсиживались в глубине
подземелья, не надеясь на прочность двери. На четвертый день вернулись
добытчики и попали прямо в лапы зверю. С тех пор и появилось у него имя -
свирепень. Лес вокруг Ямы скоро совсем обезлюдел, но старуха не хотела
перебираться в Город - припасов у нее было еще навалом.
Этой же весной старшая дочь Канителей, Осока, полезла зачем-то в самые
нижние, не расчищенные еще этажи подвала и не то заблудилась, не то
провалилась в какую-то шахту, в общем, больше ее не видели. Младшая же
умерла от какой-то болезни совсем недавно, но в Городе об этом ничего
точно не знали, ходили какие-то слухи, неизвестно, кем и как доставленные.
Однако старуха Канитель по-прежнему жила в Яме - это Улисс знал точно, и
именно к ней-то он и хотел добраться до наступления темноты.
Соваться без оглядки в те места, где чаще всего видели свирепня, было
бы неосторожно, поэтому Улисс решил остановиться у Оплавленного Пальца,
передохнуть, закусить и осмотреться с его вершины.
Солнце уже начало спускаться к закату, когда за деревьями показалась,
наконец, узкая прямая скала с округлой, как у гриба, шляпкой и горбатая
спина каменной россыпи у ее подножия. Улисс поднялся на безлесый холм и,
отыскав среди огромных валунов удобное, укрытое от ветра местечко,
освободился, наконец, от мешка и лыж. Он развязал мешок, вынул из него
кусок сушеного мяса и теткину лепешку, еще теплую, потому что хорошо была
укутана, смахнул снег с подходящего камня, неторопливо принялся за еду.
Палец поднимался над ним черной и гладкой, без трещин, колонной с редкими
каменными наплывами, тропа, ведущая к вершине, была пробита с
противоположной, более пологой стороны.
Запив мясо и лепешку очищенной водой из фляжки, Улисс прихватил на
всякий случай копье и двинулся в обход скалы. Лыжи и мешок он оставил под
валуном, тащить их с собой на вершину было неудобно, да и ни к чему.
Подъем занял немного времени - Палец был невысок сам по себе, но стоял
на холме, и от этого вершина его поднималась выше самых высоких деревьев.
Голый лес открывался отсюда, как на ладони, чуть не весь. Где-то на
западе, у кромки леса, остался Город. Если бы дома строились теперь такие
же высоченные, как когда-то, он был бы, наверное, виден отсюда. На север,
казалось, до самого океана, тянулись все те же заросшие деревьями холмы, а
на юге и востоке, за невидимыми еще, укрытыми белесой мглой Предельными
горами, раскинулись безбрежные Мертвые Поля.
Улиссу не удалось отыскать среди деревьев колпак Большой Ямы, она была
еще далеко и наверняка засыпана снегом, да ему и не было в этом особой
нужды. Дорогу он знал хорошо, и сейчас его больше интересовало то, что
происходит в лесу. Медленно переводя взгляд с холма на холм, от болотца к
болотцу, от прогалины к прогалине, он внимательно рассматривал каждое
пятнышко, каждую крапинку на снегу, старался не пропустить ни одной мелочи
- ведь эта мелочь могла оказаться свирепнем. Но все было спокойно и пусто
в лесу. Там вообще не ощущалось никакого движения, только ветер разгуливал
по верхушкам деревьев.
А ведь раньше было не так, подумал Улисс. Он вспомнил стада быкарей,
бродивших здесь год назад, выводки клыканов, спешивших присоединиться к
стае, мелкую, скрытую лесную возню, которая все же была заметна опытному
глазу охотника.
Окинув еще раз взглядом бесконечную даль, которую ему предстояло
преодолеть, Улисс стал спускаться вниз. Надо было торопиться - солнце все
ниже клонилось к западу, в сторону оставшегося позади Города. Пробираясь
среди камней к своему валуну, Улисс решил, что теперь самое главное -
побыстрей выйти на дорогу к Большой Яме и, по возможности, нигде не
останавливаться, пока свирепень спит в какой-нибудь своей берлоге или
бродит где-то далеко от этих мест. Старуха Канитель не раз угощала их с
Ксаной папоротниковым супом в жаркой кухне Ямы, наверное, она будет рада
Улиссу или хотя бы вспомнит его и пустит переночевать.
Улисс обогнул валун и вдруг остановился, как вкопанный. Снег на том
месте, где он отдыхал, был весь перерыт, там и сям из него торчали мелкие
щепы, бывшие когда-то дедовыми лыжами. Вокруг валялись клочья бывшего
мешка. Все припасы и фляжка с водой исчезли.
Улисс испуганно огляделся, боясь увидеть притаившегося среди камней
свирепня или какого-нибудь другого зверя, поджидающего добычу, но никого
не увидел. Осторожно повернув назад, он сделал широкий полукруг и вышел к
валуну с другой стороны, но убедился лишь в том, что поблизости никого
нет. Мало того, он обнаружил вдруг, что ни один след, кроме его
собственной лыжни, не ведет от леса к подножию Оплавленного Пальца, и это
было уж и вовсе необъяснимо. В снежном месиве никак нельзя было понять,
что за зверь учинил здесь разгром, был он один или целой стаей, откуда они
взялись и куда подевались. И никаких следов! Улисс с отчаянием смотрел на
одинокую лыжню, тянущуюся от леса.
Лыжня! Как легко и быстро можно было бы по ней бежать! Как весело и
ловко извивается она среди деревьев в лесу, как ровно ложится на поле! Эх!
Улисс только теперь осознал, чего он лишился.
Идти без лыж - значит, барахтаться в глубоком снегу, выбиваясь из сил и
едва продвигаясь вперед, значит, ночевать в лесу под носом у свирепня и
продрожать всю ночь от холода. И ни крошки еды. Хорошо хоть осталось
копье! Улисс замахнулся им на невидимое чудовище. Ну, попадись мне только
эта скотина!
В камнях гулял ветер, сдувая с них мелкую снежную пыль. Оставалось одно
- как можно скорее пуститься в путь и идти в сторону Большой Ямы, пока
хватит сил. Может, и повезет, здесь ведь не так уж далеко.
С копьем на плече он двинулся вперед, инстинктивно стараясь держаться
лыжни. Гладкая и прямая, как стрела, она уходила к лесу, глубоко врезаясь
в мягкий снег.
Улисс остановился. В самом деле, почему она такая гладкая? Такой не
может быть лыжня, проложенная одним человеком по рыхлому снегу! Она же так
накатана, будто по ней ездили туда-сюда несколько раз! А это значит...
Улисс в растерянности опустился на снег. Это значит, что здесь были люди!
Люди обокрали его! Они пришли сюда вслед за ним, сломали лыжи, забрали
продукты и, тщательно уничтожив следы, укатили обратно в лес. Но кто? Кто
мог это сделать? И зачем? За что? Никогда ни у кого в Городе не возникало
между собой такой вражды. Даже из-за женщин. Неужели это _чужие_? Но что
им было нужно от него? Если они видели в нем врага, почему бы просто не
подстеречь его и не убить? Значит, им нужно было только лишить его
возможности идти дальше? Почему? Улисс не находил ответа ни на один из
этих вопросов. И самое главное, он не знал; что теперь делать. Прятаться
от врагов? Или искать их и драться? Или попробовать объясниться? Но на все
это нужны силы, нужна способность быстро передвигаться, а какое может быть
движение по пояс в снегу?
И все же нужно идти к Яме, решил Улисс, другого выхода нет. Высоко
поднимая ноги, он двинулся наискосок по склону холма, постепенно удаляясь
от таящей теперь опасность, ведущей к врагам лыжни...


Улисс сидел, прижавшись спиной к дереву, и тяжело дышал. Было уже
совсем темно, ветер утих, и в лесу стояла мертвая тишина, по крайней мере
Улисс ничего не слышал, кроме лихорадочного стука собственного сердца. Он
миновал уже первые развалины - остатки построек в окрестностях Большой
Ямы, но до нее самой все еще оставалось отчаянно далеко.
Когда-то здесь тоже был город, думал Улисс. Жители строили странные
большие дома со стеклянными окнами и двери делали во весь рост, а то и
больше, словно не боялись ни вредных дождей, ни ураганов, ни холодов.
Правда, говорят, тогда было теплее, солнце чаще появлялось на небе, и
совсем не было пыльных бурь. Кто знает? Может, и не было. Теперь разного
наговорят, только слушай, да не верится что-то во все эти россказни. Ведь
это когда было? До войны. А те, кто войну пережил, умерли почти все еще в
Убежище, наружу и носа не показывали. Это уж потом дети да внуки их
насочиняли, как до войны было хорошо, да как тепло, да какая чистая вода.
Да если бы уж так им было хорошо, разве взорвали бы они все это
собственными руками.
Со стороны громоздящихся невдалеке развалин вдруг послышался шум, будто
со стены посыпались мелкие камешки. Улисс насторожился, вглядываясь в
темноту. Иззубренные обломки здания черной кучей проступали на фоне чуть
более светлого неба и мерцающего под ним снега. Шум повторился. Снег
заскрипел под грузными шагами, и от развалин отделился темный громоздкий
силуэт.
Свирепень, отрешенно подумал Улисс. Ну, вот и все. Зверь приближался,
двигаясь не прямо к нему, а немного в сторону, видимо, еще не заметил
Улисса. Но у свирепня отличный нюх: Старый Дым, за которым зверь шел три
дня и три ночи, мог бы подтвердить это, если бы на четвертый день, у самой
стены Города, свирепень его не догнал.
Улисс замер, изо всех сил прижавшись спиной к дереву, словно пытался
врасти в него, и, скосив глаза - страшно было даже подумать о том, чтобы
повернуть голову, - не отрываясь следил за темной тушей, приближавшейся
большими прыжками. Уж совсем близко это огромное черное пятно, и слышен
храп, и кажется, что земля и дерево за спиной сотрясаются от прыжков
чудища, и хочется вскочить и с криком броситься ему навстречу и бить,
бить, бить копьем в тупую, равнодушную морду и в ненасытную пасть!
Но Улисс не вскочил и не закричал. Впишись ногтями в шершавую кору
дерева, он продолжал неподвижно сидеть, лишь беззвучно шевеля губами.
И свирепень прошел мимо. Уже стих вдалеке его храп, а Улисс все не мог
оторваться от дерева, он забыл, куда и зачем шел, и чувствовал лишь, как
ползет по шее холодная капля пота. Как мог зверюга не учуять человека,
пробежав мимо него в каких-нибудь десяти шагах? В такое трудно было
поверить. Тревога снова охватила Улисса, ведь свирепень ушел в сторону
Большой Ямы, как раз туда, куда и ему нужно было попасть. Ходить по пятам
за свирепнем - не самое веселое занятие, но другого выхода нет.
Не спеша, словно бы нехотя, он снова зашагал, или, вернее, пополз по
снегу и скоро приблизился к пропаханной зверем борозде. Идти здесь было
немного легче.
Но что это? Совсем рядом со следом - ровная прямая полоса. Лыжня! Опять
лыжня! И ведет, конечно, прямо в Большую Яму. Так вот почему зверь не
заметил его. Он бежал по свежему следу человека! Уж не поселились ли в Яме
какие-нибудь новые жильцы? Что ж, похоже на то. Может быть, они даже не из
Города. Может быть, они оттуда. Из-за Мертвых Полей.


След привел Улисса прямо ко входу в Яму, однако лыжня исчезла раньше -
свирепень затоптал ее. Самого его тоже не было, судя по следам, он
покрутился перед входом, погрыз колпак и ни с чем убрался в лес. Маленькая
круглая дверца оказалась незапертой, и Улисс протиснулся в тесный тамбур.
Он отыскал вторую дверцу, ведущую в тамбур побольше - с горящей свечой на
подставке и с крюками для одежды, где висело несколько старых, облезлых
курток и тулупов. Улисс стянул свою куртку, хорошенько вытряхнул ее и тоже
пристроил на крюк. Пришлось оставить и копье, бродить с ним по тесным,
извилистым коридорам Ямы неудобно, да и непривычно как-то входить в дом с
оружием, охотиться пришел, что ли?
В коридоре было пусто, но из старухиной кухни (Улисс хорошо знал, где
она находится) доносилось позвякивание посуды и тихий стук ножа по доске.
Улисс направился туда. Дверь в кухню была приоткрыта, и он увидел саму
старуху Канитель, спокойно нарезающую какую-то зелень для супа. На плите
перед ней стоял большой ворчащий горшок, чудный мясной запах наполнял всю
кухню. Старуха искоса взглянула на гостя, но продолжала работать ножом.
- Ну, чего пришел? - наконец проворчала она. - Вниз ступай, нечего тебе
тут делать!
- Бабушка Канитель, ты меня не узнаешь? - спросил Улисс.
- Улисс, сынок! - ахнула она, всплеснув руками. - Да это, никак, ты!
Как же ты выбрался ко мне? Вот радость-то! А Ксаночка-то где же? - Она
вдруг осеклась. - Ах, да...
Улисс промолчал.
Канитель пригорюнилась, словно что-то вспоминала. Выцветшие ее глаза
смотрели куда-то вдаль.
- У тебя кто-нибудь живет? - спросил Улисс.
Старуха покачала головой:
- Нет. Кому тут жить? Одна я теперь осталась. И пора бы помирать, да
все смерть не берет. Молодых, вон, берет, а меня - нет...
- Странно. А я видел, лыжня к двери подходит...
Старуха пожала плечами.
- Ну, как... Сама это я... За дровами ходила. Печку-то надо топить,
нет? Ты лучше скажи, - она внимательно посмотрела на Улисса, - сам-то
просто так пришел, проведать? Или по делу?
Он принялся рассказывать ей, куда идет и что случилось с ним сегодня.
Старуха только качала головой, слушая его. Затем, ни слова не говоря,
подошла к плите, налила большущую миску супа с мясом, поставила на стол и
вручила Улиссу деревянную ложку. Жадно прихлебывая и обжигаясь вкусным
горячим варевом, он продолжал рассказ.
Проход через Мертвые Поля не произвел на Канитель особого впечатления.
Гораздо больше заинтересовал ее тот факт, что Улисс собирается завтра
утром покинуть Яму и идти дальше.
- Ну, правильно, - сказала она, как показалось Улиссу, обрадованно, -
раз уж пошел, чего здесь сидеть? С утра-то, за целый день, можно далеко-о
уйти! А лыжи я тебе найду, не беспокойся. У меня хорошие есть, от сына еще
остались.
На ночь Канитель устроила Улисса в одной из комнат второго подземного
этажа.
- Ну вот, - говорила она, растапливая маленькую железную печку, - тут
тебе и лежанка, и одежа кой-какая, холодно будет - подкинь полешко-другое,
а я пока соберу в дорогу что-нибудь поесть...
Она направилась шаркающей походкой к двери, но, выходя, обернулась,
словно хотела и не решалась что-то сказать.
- Утром я тебя разбужу, - заговорила, наконец, старуха, - а ты вот
что... Тут на двери защелочка есть, так ты ее накинь... Я когда приду,
постучусь вот так - ты и откроешь...
- Да зачем все это? - удивился Улисс.
- Ну, как зачем? - пожала она плечами. - От сквозняка, понятное дело.
Тут иной раз бывает так дунет, что еле на ногах устоишь.
Улисс что-то не помнил таких случаев из прошлых посещений Большой Ямы,
но спорить не стал. Теперь, после сытной еды, ему больше всего на свете
хотелось спать. Поэтому, закрыв дверь за старухой, он повернул защелку и,
повалившись на лежанку, сразу уснул.
Его разбудил шум в коридоре. Что-то тяжелое прокатилось по полу и,
ударившись о стену, со звоном раскололось. Послышались быстро удаляющиеся
шаги, и все стихло, но из-под двери потянуло вдруг едким противным
запахом. Улисс поднялся с лежанки, зажег в печи от еще тлеющих углей
короткую свечку и, приоткрыв дверь, выглянул в коридор. На полу возле
двери он увидел лужу темной маслянистой жидкости и осколки стеклянного
сосуда. Улиссу редко доводилось видеть настоящее стекло, поэтому он
опустился на корточки и с интересом стал рассматривать эти удивительные
осколки, прозрачные, как льдинки, и острые, как нож. Но испарения темной
жидкости нестерпимо били в нос и заставляли слезиться глаза. Улисс
закашлялся и отошел от лужи. Кто-то здесь все-таки есть, подумал он.
Неожиданно в глубине коридора, со стороны лестницы, ведущей в нижние
этажи, раздался раскатистый, с хрипотцой хохот, послышались неуверенные
шаги по металлическим ступеням, затем тяжелый удар, грохот падения и новый
взрыв хохота - уже откуда-то издалека.
Подняв свечу повыше, Улисс направился к лестнице. На площадке никого не
было, но снизу доносились отдаленные звуки и голоса. Улисс стал осторожно
спускаться по ржавым ступеням и вдруг увидел на одной из них глубокую
свежую вмятину. `Ого!` - подумал он, наклонившись над ней. Головой такую
выемку не сделаешь, нужно жахнуть изо всех сил дубиной, окованной железом,
или, на худой конец, камнем. Улисс пожалел, что не прихватил чего-нибудь в
этом же роде, но продолжал спускаться. Он твердо решил выяснить, что за
люди обитают в Большой Яме. Старуха Канитель сказала ему неправду, но, как
казалось Улиссу, не для того, чтобы его обмануть, а для того, чтобы
уберечь от чего-то. От чего? Похоже, сейчас это станет ясно.
В коридоре третьего подземного этажа тоже было пусто и тихо, только
капала где-то вода. Порыжевшие железные двери с болтами, рукоятками,
иногда с наружными запорами, тянулись по обеим сторонам коридора.
Интересно, почему во время войны здесь так никто и не поселился, подумал
Улисс. Целый город погиб в двух шагах от Большой Ямы, и никому из жителей
не пришло в голову спастись. Может быть, они не успели? Или ничего не
знали о Яме? А может быть, их просто не пустили сюда? Дед как-то
рассказывал, что Яма была закрыта, когда охотники наткнулись на нее
неподалеку от развалин Города. Не один месяц пришлось повозиться, прежде
чем удалось в нее проникнуть. Но никаких припасов в Яме не оказалось,
наверное, перед войной их не успели завезти.
- Ох! - явственно послышалось вдруг из-за ближайшей двери.
Улисс вздрогнул.
- О-о-ах! - повторил кто-то таким голосом, будто обливался ледяной
водой, задыхаясь от восторга.
- Кто там? - громко спросил Улисс, пытаясь открыть дверь. Но она была
заперта. Голос смолк, слышалось лишь чье-то напряженное сопение. Улисс
ударил в дверь кулаком. - Откройте, эй!
Никто не ответил. Вместо этого из-за соседней двери раздался вдруг
протяжный стон. Улисс метнулся туда, но и эта дверь была заперта изнутри.
Стон повторился. С другого конца коридора донесся чей-то надрывный кашель.
- Кто там есть! Отзовитесь! - кричал Улисс, колотя во все двери. Одна
из них подалась, и он неожиданно оказался в тесной пустой комнате с низким
потолком и бетонными стенами. Грязный худой человек сидел на полу комнаты,
сжимая в руке маленький флакончик из тонкого стекла. Увидев Улисса, он
поспешно сунул флакончик в рот и с хрустом принялся его жевать. На лице
его появилась блаженная улыбка.
- Ты кто? - спросил Улисс, отступая.
- Тсс!. - Человек приложил палец к сочащимся кровью губам. - Разве ты
не знаешь? Осока снова выбралась из шахты. Она бродит по этажам и собирает
всех, чтобы увести с собой. Слышишь? Она идет сюда!
Улисс вдруг в самом деле услышал приближающиеся шаги.
- Осока идет сюда, - повторил человек и, не отрывая взгляда от двери,
ползком попятился к противоположной стене.
Улисс обернулся. Он был настолько ошеломлен происходящим, что,
наверное, не удивился бы, если бы в самом деле увидел погибшую весной
старшую дочь Канителей.
Но в дверях появилась не она. Поигрывая огромной, окованной железом
палицей, в комнату вошел Шибень, старый приятель Улисса, один из городских
сторожей.
Улисс расхохотался:
- Шибень! Ты как здесь? Решил все-таки со мной идти? Вот молодец! Тут у
них, знаешь, что-то странное творится, я чуть не тронулся - ничего понять
не могу!
Шибень остановился у двери и, прищурившись, с ног до головы окинул
Улисса насмешливым взглядом.
- Ты зря становишься на задние лапы, свирепень, - произнес он каким-то
чужим, сдавленным голосом, - от этого ты стал только меньше, и я все равно
убью тебя.
Он поднял дубину и начал осторожно подступать к Улиссу. В глазах его
застыла спокойная уверенность, как у опытного лесоруба, примеривающегося
свалить подходящее дерево.
- Что с тобой, Шибень? - испугался Улисс. - Ты не узнаешь меня?
- Просто удивительно, - сказал Шибень, медленно приближаясь, - как ты
похож на одного парня. Ты всегда становишься похожим на тех, кого сожрал,
свирепень?
Улиссу стало страшно. Он боялся не дубины Шибня, а его глаз,
бессмысленно-задумчивых, будто незрячих. Он почувствовал вдруг страх перед
этой комнатой, перед худым, грязным человеком, бьющимся в судорогах у
испачканной кровью стены, он почувствовал себя погребенным в Большой Яме,
как в могиле.
- Шибень, ты что? Очнись! - повторял он в отчаянии. - Это же я, Улисс!
- Улисс, - задумчиво произнес Шибень, продолжая наступать. - Улисс был
настоящий охотник, да! Он ничего не боялся, даже в новые земли собирался
идти... Только потом передумал. Я, говорит, лучше пойду в Большую Яму.
Старуха Канитель меня любит, она отдаст мне все ящики, и я открою их, и
все ампулы будут мои! - в глазах Шибня загорелся ужас, он перешел почти на
крик. - И я, говорит, буду разламывать их, одну за другой, и пить сок! И
никому! Никому! Никогда! Ни капли не дам попробовать!
Он выкрикивал слова и трясся, как в лихорадке. Слезы текли по его
щекам, дубина выпала из рук, но он этого даже не заметил.
- Одну за другой! - кричал он, беспорядочно размахивая руками, будто
отбиваясь от невидимого врага. - Никому! Ни капли! Он все выпьет сам! Так
нельзя. Неправильно так! Все хотят! Я хочу, я!
И, закрыв руками лицо, Шибень разревелся. Он долго, всхлипывая,
бормотал что-то неразборчивое, а затем вдруг умолк, поднял глаза на Улисса
и спокойно произнес:
- И тогда мы убили тебя, Улисс. Выследили и убили. Сначала сломали твои
лыжи и унесли еду, а потом разбудили свирепня...
- Но зачем?! - прошептал Улисс. Он испытывал и жалость и ужас
одновременно.
- Мы боялись, что ты заберешь наши ампулы, - просто сказал Шибень, -
старуха и так дает их очень редко. А тебя она любила и могла отдать сразу
все.
- Да какие еще ампулы? - Улисс схватил Шибня за плечи и тряхнул изо
всех сил. - Ты можешь мне объяснить, что это такое?
- Я объясню, Улисс, - послышалось вдруг от двери. В комнату вошла
Канитель.
- Вот, посмотри.
Она протянула Улиссу уже знакомый ему стеклянный флакончик. Точно такой
же на его глазах сжевал неподвижно лежащий теперь на полу грязный человек.
- Это называется `ампула` - сказала старуха. - Осока нашла несколько
ящиков таких штук где-то в нижних этажах. Она попробовала этот сок
раз-другой, а потом стала всем говорить, что он очень вкусный, угощала и
Шибня, и Вихра, и Проныру тощего, да и других... В общем, всем, кто тогда
к нам приходил, она этого сока дала отведать. Одни плевались и больше не
хотели и пробовать, другие говорили, что, мол, ни то ни се, но потом снова
приходили и просили угостить. Когда-то я такие ампулы видала, еще в
Убежище, и было в них лекарство, поэтому и не ждала никакой беды, думала
даже, полезные они. Мне ведь невдомек было, отчего Осока стала вдруг
меняться на глазах, есть ничего не хотела, исхудала вся... А по ночам

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ




Россия

Док. 119256
Опублик.: 19.12.01
Число обращений: 1


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``