Экс-депутат рады рассказал о последствиях блокады Крыма для Украины
ДОКТОР ОКС Назад
ДОКТОР ОКС

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Жюль Верн.
Рассказы

Драма в воздухе
На дне океана
Курьерский поезд через океан
Блеф
Доктор Окс.

Жюль Верн.
Доктор Окс.

перевод З. Бобырь.
ОСR - Красно

ГЛАВА I,
Почему бесполезно искать даже на лучших картах городок Кикандон

Если вы будете искать на старой или новой карте Фландрии маленький
городок Кикандон, то, вероятно, его не найдете, Что же, Кикандон -
исчезнувший город? Нет. Город будущего? Тоже нет. Он существует вопреки
данным географии уже лет восемьсот-девятьсот. В нем насчитывается даже две
тысячи триста девяносто три души, если считать по одной душе на каждого
жителя. Он расположен в тридцати с половиной километрах северо-западнее
Ауденаарде и в пятнадцати с четвертью - юговосточнее Брюгге, в самом сердце
Фландрии. Ваар, маленький приток Шельды, течет под тремя его мостами, еще
крытыми старинной, средневековой кровлей, как в Турнэ. Там можно любоваться
старым замком, первый камень которого был положен в 1197 году графом
Болдуином, будущим императором Константинопольским, ратушей с готическими
бойницами, увенчанной зубцами и сторожевой башней со шпилями. С этой башни
каждый час раздается мелодичный перезвон часов, настоящий воздушный рояль,
слава которого превосходит славу перезвона в Брюгге. Иностранцы - если
только они когда нибудь попадали в Кикандон - не покидали этого города, не
осмотрев зала градоправителей, украшенного портретом Вильгельма Нассауского
работы Брандона; амвона церкви св. Маглуара, шедевра архитектуры ХVI
столетия; колодца из кованого железа посреди большой площади св. Эрнуфа,
восхитительные орнаменты которого созданы художником-кузнецом Квентином
Мецисом; гробницы, воздвигнутой некогда для Марии Бургундской, дочери Карла
Смелого, почивающей ныне в церкви Божьей Матери в Брюгге, и т.д. Наконец,
Кикандон славится производством сбитых сливок и леденцов. Это производство
переходит уже несколько столетий от отца к сыну в семействе ван-Трикасс. И
все же Кикандон не значится на карте Фландрии! Забывчивость ли это
географов, намеренное ли упущение - этого я не могу сказать; но Кикандон
существует вполне реально со своими узкими улицами, укреплениями, домиками,
рынком и своим бургомистром. И в этом городе недавно произошли события
удивительные, необычайные, невероятные, но правдивые, и о них-то будет
подробно р
ассказано ниже.
Конечно, о фламандцах Западной Фландрии нельзя ни сказать, ни подумать
ничего плохого. Это люди хорошие, разумные, бережливые, радушные, ровного
нрава, гостеприимные, быть может тяжеловатые по языку и уму, но все это не
объясняет, почему один из интереснейших городов их территории до сих пор не
обозначен на географической карте.
О таком упущении можно только пожалеть. Если бы история, или за
отсутствием истории хроника, или, наконец, за отсутствием хроники местные
предания говорили о Кикандоне! Но нет, ни атлас, ни путеводители не говорят
о нем. Понятно, насколько такое молчание должно вредить торговле и
промышленности этого города. Но поспешим прибавить, что в Кикандоне нет ни
торговли, ни промышленности и что он прекрасно обходится и без них. Свои
сбитые сливки и леденцы он поедает на месте и не вывозит их. Наконец,
кикандонцам и не нужна известность. Желания их ограниченны, существование
скромно; они спокойны, умеренны, холодны, флегматичны, словом - `фламандцы`,
какие еще встречаются иногда между Шельдой и Северным морем.

ГЛАВА II,
где бургомистр вам-Трикасс и советник Никлосс беседуют о городских делах

- Вы думаете? - спросил бургомистр.
- Я думаю, - ответил советник, помолчав несколько минут.
- Дело в том, что никогда нельзя поступать легкомысленно, - продолжал
бургомистр.
- Вот уже десять лет, как мы говорим об этом серьезном деле, - возразил
советник Никлосс, - и признаюсь вам, мой достойный ван-Трикасс, что я все
еще не могу решиться.
- Я понимаю ваши колебания, - проговорил бургомистр после доброй четверти
часа размышлений, - и не только понимаю, но и разделяю их. Мы поступим
мудро, если не решимся ни на что, не изучив вопроса более тщательно.
- Без сомнения, - отвечал Никлосс, - должность гражданского комиссара
совершенно бесполезна в таком спокойном городе, как Кикандон.
- Наш предшественник, - важно возразил ван-Трикасс, - никогда не
осмелился бы сказать о какой-нибудь вещи `без сомнения`. Всякое утверждение
подвержено неприятным возражениям.
Советник покачал головой в знак согласия, потом замолчал почти на
полчаса. По истечении этого времени, в продолжение которого они не
пошевелили и пальцем, Никлосс спросил ван-Трикасса, не приходила ли его
предшественнику - лет двадцать назад - в голову мысль об упразднении
должности гражданского комиссара. Эта должность обходилась городу Кикандону
в тысячу триста семьдесят пять франков и несколько сантимов в год.
- Да, конечно, - отвечал бургомистр, с величавой медлительностью поднося
руку к своему ясному лбу, - но этот достойный человек умер, не осмелившись
принять решения ни по этому вопросу, ни по вопросу о какой-либо Другой
административной мере. Это был мудрец. Почему бы и мне не поступать, как
он?
Советник Никлосс не смог придумать довода, который противоречил бы мнению
бургомистра.
- Человек, который умирает, не решившись ни на что в течение всей своей
жизни, - прибавил важно ван-Трикасс, - очень близок к тому, чтобы достичь
совершенства в этом мире.
Сказав это, бургомистр нажал кнопку звонка, издавшего скорее вздох, чем
звон. Почти тотчас же послышались легкие шаги. Меньше прошумела бы и мышь,
пробежав по толстому ковру. Дверь комнаты открылась, бесшумно поворачиваясь
на смазанных петлях. Показалась белокурая девушка с длинными косами. Это
была Сюзель ван-Трикасс, единственная дочь бургомистра. Она подала отцу
набитую трубку и маленькую медную жаровню, не сказав ни слова, и мгновенно
исчезла, так же бесшумна, как и вошла.
Достопочтенный бургомистр зажег свою огромную трубку и вскоре исчез в
облаке голубоватого дыма, покинув советника Никлосса, погруженного в
глубочайшее размышление.
Комната, в которой беседовали эти два почтенных лица, облеченные властью
в Кикандоне, была гостиной, богато украшенной темным резным деревом. Высокий
камин с огромным очагом, где можно было бы сжечь целый дуб или изжарить
быка, занимал всю стену против окна, расписные стекла которого смягчали
дневной свет. В старинной рамке над камином виднелся портрет какого-то
пожилого человека, приписываемый кисти Гемлинга и долженствующий изображать
одного из предков ван-Трикасса, родословная которого неоспоримо вела начало
с ХIV века, когда фламандцы должны были бороться с императором Рудольфом
Габсбургским.
Эта гостиная составляла часть дома бургомистра, одного из приятнейших
домов Кикандона. Построенный во фламандском вкусе, со всеми ухищрениями и
неожиданностями готической архитектуры, он считался одним из лучших зданий
города. Картезианский монастырь или приют для глухонемых не были молчаливее
этого жилища. Шума здесь не существовало; здесь не ходили, а скользили, не
говорили, а шептались, а между тем в доме жили и женщины - жена бургомистра
госпожа Бригитта ван-Трикасс, его дочь Сюзель и служанка Лотхен Янсхен.
Нужно упомянуть такте о сестре бургомистра, тетушке Эрманс, откликавшейся
также на имя Татанеманс, данное ей некогда племянницей, когда Сюзель была
еще маленькой девочкой. И, несмотря на эту благоприятную для раздора, шума и
болтовни среду, дом бургомистра был тих, как пустыня.
Самому бургомистру было лет пятьдесят, он был ни толст ни худ, ни высок
ни низок, ни стар ни молод ни румян ни бледен, ни весел ни печален, ни
доволен ни недоволен, ни энергичен ни слабохарактерен, ни горд ни принижен,
ни добр ни зол, ни щедр ни скуп, ни храбр ни труслив.
Этот человек был умеренным во всем, но по неизменной медлительности его
движений, по слегка отвисшей нижней челюсти, по неподвижным векам, по
гладкому, как медная пластинка, лбу, по мало выступающим мускулам
физиономист без труда определил бы, что бургомистр ван-Трикасс -
олицетворение флегмы. Никогда ни гнев, ни страсть не заставляли его сердце
биться сильнее, никогда его лицо не покрывалось краской. Он одевался
неизменно ю хорошее платье, ни слишком узкое, ни слишком просторное, которое
никогда не изнашивалось. Обут он был в большие башмаки с тупыми носками,
тройной подошвой и серебряными пряжками. Эти башмаки своей прочностью
приводили в отчаяние его сапожника. Его широкополая шляпа относилась к той
эпохе, когда Фландрия окончательно отделилась от Голландии. Этому почтенному
головному убору было около сорока лет. Но чего вы хотите? Тело, как и душу,
и платье, как и тело, изнашивают страсти, а наш достойный бургомистр, вечно
невозмутимый, равнодушный ко всему, не знал страстей. Он, не изнашивая
ничего, не изнашивался и сам, и именно поэтому был человеком, вполне
подходящим для управления Кикандоном и его спокойными обитателями.
Действительно, город был не менее спокоен, чем дом ван-Трикасса. Именно в
этом мирном обиталище бургомистр рассчитывал дожить до самых преклонных лет,
пережить свою добрую супругу Бригитту ван-Трикасс, которая и в могиле,
конечно, не могла бы найти большего покоя, чем тот, которым она наслаждалась
на земле вот уже шестьдесят лет.
Это требует объяснения.
Семейство ван-Трикасс справедливо могло бы называться семейством Жанно. И
вот почему.
Всякий знает, что нож этого господина так же знаменит, как и его
владелец, и так же неизносим благодаря двойной, непрестанно возобновляющейся
операции, которая состоит в замене ручки, когда она износилась, и лезвия,
когда оно больше ничего не стоит. Такова же была и операция, производимая с
незапамятных времен в семействе ван-Трикасс, и сама природа, казалось,
принимала в этом благосклонное участие. Начиная с 1340 года каждый
ван-Трикасс, овдовев, вступал в брак с девицей ван-Трикасс, которая была
моложе его. Она, овдовев, в свою очередь вторично выходила замуж за более
юного ван-Трикасса, который, овдовев... и так далее, без конца... Каждый
умирал в свою очередь с правильностью механизма. Достойная госпожа Бригитта
ван-Трикасс была уже за вторым мужем и, если не хотела нарушать своих
обязанностей, должна была переселиться в лучший мир раньше своего супруга,
чтобы освободить место новой ван-Трикасс. На это достопочтенный бургомистр
непоколебимо рассчитывал, так как вовсе не желал нарушать традиций семьи.
Таков был этот дом, мирный и молчаливый, в котором двери не скрипели,
стекла не дрожали, полы не трещали, трубы не завывали, флюгера не визжали,
замки не щелкали, а обитатели производили не больше шума, чем их тени.

ГЛАВА III,
где комиссар Пассоф появляется столь же шумно, сколь и неожиданно

Приведенный нами выше интересный разговор начался между советником и
бургомистром без четверти три пополудни. Было три часа сорок пять минут,
когда ван-Трикасс закурил свою огромную трубку, вмещавшую четвертку табаку,
а кончил он ее только в пять часов тридцать пять минут.
За все это время оба собеседника не обменялись ни единым словом.
Около шести часов советник проговорил в прежнем тоне:
- Итак, мы решаем...
- Ничего не решаем, - отвечал бургомистр.
- Я думаю, в общем, что вы правы, ван-Трикасс.
- Я тоже так думаю, Никлосс. Мы примем решение относительно гражданского
комиссара, когда будем более сведущи... позже... Нам ведь не месяц дан
сроку.
- Даже не год, - ответил Никлосс, развертывая свой носовой платок,
которым он пользовался с замечательной скромностью.
Наступило снова молчание, продолжавшееся добрый час. Ничто не нарушало
этого перерыва в разговоре, даже появление домашнего пса, честного Ленто, не
менее флегматичного, чем его хозяин, вежливо пришедшего навестить гостиную.
Достойный пес! Образец для всей своей породы! Будь он из картона, с
колесиками на лапах, он не произвел бы при своем появлении больше шума.
Около восьми часов, когда Лотхен внесла старинную лампу с матовым
стеклом, бургомистр сказал советнику:
- У нас нет больше важных дел для обсуждения, Никлосс?
- Нет, ван-Трикасс, нет, насколько я знаю.
- Не говорили ли мне, однако, - спросил бургомистр, - что башня
Ауденаардских ворот угрожает рухнуть?
- Действительно, - отвечал советник, - и я, право, не удивлюсь, если она
в один прекрасный день раздавит кого-нибудь.
- О, - возразил бургомистр, - раньше, чем такое несчастье случится, я
надеюсь, что мы сумеем принять решение относительно башни.
- Надеюсь, ван-Трикасс.
- Есть и более спешные вопросы?
- Несомненно, - отвечал советник: - вопрос о складе кож, например.
- А он все еще горит? - спросил бургомистр.
- Вот уже три недели.
- Разве мы не решили на совете предоставить ему гореть?
- Да, ван-Трикасс, и по вашему предложению.
- Разве это не лучший способ справиться с пожаром?
- Без сомнения.
- Ну, хорошо, подождем. Это все?
- Все, - ответил советник, потирая себе лоб, словно стараясь припомнить,
не забыл ли он какое-нибудь валютное дело.
- А вы ничего не слышали, - продолжал бургомистр, - о прорыве плотины,
который грозит наводнением нижнему кварталу святого Иакова?
- Да, как же, - отвечал советник. - И какая досада, что этот прорыв не
появился выше склада кож! Вода залила бы пожар, и это избавило бы нас от
всяких забот.
- Что ж делать, Никлосс, - возразил достойный бургомистр. - Нет ничего
нелогичнее несчастных случаев. Между ними нет никакой связи, и мы не можем,
как хотели бы, использовать один, чтобы смягчить другой.
Это тонкое замечание ван-Трикасса потребовало некоторого времени, чтобы
советник мог оценить его.
- Да, - начал снова Никлосс, - но мы даже не говорим о нашем большом
деле.
- Каком большом деле? У нас есть, значит, большое дело? - спросил
бургомистр.
- Несомненно. Речь идет об освещении города.
- Ах да, - ответил бургомистр, - если память не изменяет мне, вы говорите
о проекте доктора Окса?
- Вот именно.
- Дело двигается, Никлосс, - ответил бургомистр. - Уже начата прокладка
труб, а завод совершенно закончен.
- Может быть, мы немного поспешили с этим делом, - заметил советник,
покачав головой.
- Может быть, - отвечал бургомистр. - Но наше оправдание в том, что
доктор Окс берет все расходы по своему опыту на себя. Это нам не будет
стоить ни гроша.
- Это действительно наше оправдание. И потом, конечно, нужно итти в ногу
с веком. Если опыт удастся, Кикандон будет первым городом Фландрии,
освещенным газом окси... Так он называется, этот газ?
- Оксигидрический.
- Вот именно - оксигидрическим газом.
В этот момент дверь отворилась, и Лотхен доложила бургомистру, что ужин
подан.
Советник Никлосс поднялся, чтобы проститься с ванТрикассом, у которого от
всех решенных и нерешенных дел разыгрался аппетит. Затем было условленно,
что со временем придется созвать совет именитых людей города, чтобы решить,
не принять ли какое-нибудь предварительное решение по вопросу об
Ауденаардской башне.
Оба достойных администратора направились к выходной двери. Советник зажег
маленький фонарик, так как улицы Кикандона, еще не освещенные газом. доктора
Окса, были окутаны непроглядной октябрьской тьмой и густым туманом.
Приготовления советника Никлосса к отбытию потребовали доброй четверти
часа; когда фонарь был наконец зажжен, советник обулся в огромные калоши из
воловьей кожи и натянул на руки толстые перчатки из кожи бараньей, поднял
меховой воротник, надвинул шляпу на глаза, вооружился тяжелым зонтом с
изогнутой ручкой и приготовился выйти.
В ту минуту, как Лотхен хотела снять дверной засов, снаружи послышался
шум.
Да! как бы невероятно это ни казалось, шум, настоящий шум, какого город
не слыхал со времени вторжения испанцев в 1513 году, ужасный шум пробудил
глубоко уснувшее эхо старого дома ван-Трикасс. В дверь стучали - в дверь,
нетронутую еще никаким грубым прикосновением! Стучали часто и сильно тупым
орудием, очевидно узловатой дубиной. Ясно слышались слова:
- Господин ван-Трикасс, господин бургомистр! Откройте, откройте скорее!
Бургомистр и советник, совершенно ошеломленные, глядели друг на друга, не
говоря ни слова. Это превосходило их воображение. Если бы выстрелила старая
замковая пушка, не стрелявшая с 1385 года, обитатели дома ван-Трикасс не
были бы ошарашены более. Да простят нам читатели это слово: его грубость
искупается его выразительностью.
Тем временем удары, крики, зов все усиливались. Лотхен, взяв себя в руки,
решила заговорить.
- Кто там? - спросила она.
- Это я! я! я!
- Кто вы?
- Комиссар Пассоф!
Комиссар Пассоф! Тот самый, об упразднении должности которого говорилось
вот уже десять лет! Но что же произошло? Не напали ли на город бургундцы,
как в ХIV веке? Нужно было событие не меньшей важности, чтобы взволновать до
такой степени комиссара Пассофа, не уступавшего в отношении спокойствия и
хладнокровия самому бургомистру.
По знаку ван-Трикасса - ибо этот достойный человек не мог произнести ни
слова, - засов был снят, и дверь открылась.
Комиссар Пассоф ворвался в переднюю, словно ураган.
- Что случилось, господин комиссар? - спросила Лотхен, храбрая девушка,
не терявшая головы даже при самых серьезных обстоятельствах.
- Что случилось! - повторил Пассоф, в круглых глазах которого отражалось
неподдельное волнение. - Случилось то, что я прямо от доктора Окса, где было
собрание, и там...
- Там? - повторил советник.
- Там я был свидетелем таких споров, что... Господин бургомистр, там
говорили о политике!
- О политике? - повторил ван-Трикасс, взъерошивая свой парик.
- Да, - продолжал комиссар Пассоф. - Этого в Кикандоне не случалось,
может быть, уже сто лет. Там начался спор. Адвокат Андре Шют и врач Доминик
Кустос доспорились до того, что дело может дойти до дуэли.
- До дуэли! - вскричал советник: - Дуэль! Дуэль в Кикандоне! Но что же
сказали друг другу адвокат Шют и врач Кустос?
- Вот слово в слово: `Господин адвокат, - сказал врач, - вы заходите
слишком далеко, как мне кажется, и недостаточно взвешиваете свои слова`.
Бургомистр ван-Трикасс заломил руки. Советник побледнел и уронил свой
фонарик. Комиссар покачал головой. Чтобы такие ужасные слова произносили
столь почтенные люди!
- Этот врач Кустос, - прошептал ван-Трикасс, - решительно опасный
человек, горячая голова! Идемте, господа!
Все трое вернулись в гостиную бургомистра.

ГЛАВА IV,
где доктор Окс оказывается первоклассным физиологом
и смелым экспериментатором

Что же это за человек, известный под странным именем доктора Окса?
Оригинал, конечно, но в то же время смелый ученый, физиолог, работы
которого известны и знамениты в Европе, счастливый соперник Дэви, Дальтона,
Менци, Годвина, всех этих великих людей, выдвинувших физиологию в первые
ряды современной науки.
Доктор Окс был человек не слишком полный, среднего роста, лет... но мы не
смогли бы указать точно ни его возраста, ни национальности. Да это и не
важно: достаточно знать, что это был странный человек, с горячей и мятежной
кровью, как бы соскочивший со страниц Гофмана* и удивительно не похожий на
жителей Кикандона. В себя, в свои теории он верил непоколебимо. Всегда
улыбающийся, с высоко поднятой головой, с походкой свободной и уверенной, с
ясным, твердым взглядом, с большим ртом, жадно глотавшим воздух, он
производил на всех приятное впечатление. Он был живым, несомненно живым,
прекрасно уравновешенным во всех своих частях механизмом, с хорошим ходом,
со ртутью в жилах и сотней иголок в пятках. Он не мог ни минуты оставаться
спокойным и рассыпался в торопливых словах и бесчисленных жестах.
Был ли он богат, этот доктор Окс, решивший на свои средства осветить
целый город?
Вероятно, если он позволял себе такие расходы, и это единственное, что мы
можем ответить на этот нескромный вопрос.
Доктор Окс прибыл в Кикандон пять месяцев назад со своим препаратором,
отзывавшимся на имя Гедеон Иген, высоким, сухим, тощим, но не менее живым,
чем его начальник.
Но почему доктор Окс предпринял на свой счет освещение города? Почему он
выбрал именно мирных кикандонцев, этих истых фламандцев, и решил
облагодетельствовать их город необычайным освещением? Не хотел ли он под
этим предлогом провести какой-нибудь новый физиологический опыт? Что,
наконец, пытался сделать этот оригинал? Этого мы не знаем, так как у доктора
Окса не было других поверенных, кроме его препаратора Игена, слепо ему
повиновавшегося.
Очевидно, доктор Окс взялся осветить город потому, что Кикандон
действительно очень нуждался в освещении, `особенно ночью`, как тонко
замечал комиссар Бассоф. Поэтому и был сооружен завод для выработки
осветительного газа. Газометры были готовы к работе, трубы проложены под
мостовыми города, и в скором времени газовые рожки должны были ярко
загореться в общественных зданиях и в домах некоторых любителей прогресса.
Ван-Трикасс в качестве бургомистра, Никлосс в качестве советника и другие
знатные лица города сочли своим долгом разрешить провести новое освещение в
свои квартиры.
Читатель, вероятно, не забыл, как бургомистр и советник упомянули о том,
что город будет освещен не вульгарным светильным газом, полученным при
перегонке каменного угля, но новейшим газом, в двадцать раз более ярким, -
оксигидрическим газом, получаемым от смешения кислорода и водорода.
Доктор, искусный химик и изобретательный физик, умел получать этот газ в
больших количествах и дешево, не пользуясь марганцевокислым натрием, по
методу Гессье дю-Мотэ*, а просто разлагая слегка подкисленную воду с помощью
батареи, построенной из новых элементов, изобретенных им самим. Таким
образом, ему не требовалось ни дорогих веществ, ни платины, ни реторт, ни
тонких аппаратов для производства газа. Электрический ток проходил сквозь
большие чаны, наполненные водой, и жидкая стихия разлагалась на составные
части - кислород и водород. Кислород направлялся в одну сторону, водород, -
в двойном сравнительно со своим бывшим союзником объеме, - в другую. Оба
газа собирались в отдельные резервуары - существенная предосторожность, так
как их смесь, воспламенившись, вызвала бы страшный взрыв, - потом трубки
должны были подводить их раздельно к рожкам, устроенным так, чтобы
предотвратить всякую возможность взрыва. Должно было получаться
замечательное пламя, блеск которого не уступает электрическому свету, а свет
электрической лампы, как это всем известно, согласно опытам Кассельмана,
равняется свету тысячи ста семидесяти одной свечи, ни одной больше, ни одной
меньше.
Благодаря этому счастливому изобретению Кикандон должен был получить
прекрасное освещение; но доктор Окс и его препаратор меньше всего занимались
этим, как будет видно из дальнейшего.
Как раз на следующий день после шумного вторжения комиссара Пассофа в
гостиную бургомистра Гедеон Иген и доктор Окс беседовали в своем рабочем
кабинете, в главном корпусе завода.
- Ну что, Иген, ну что! - вскричал доктор Окс, потирая руки. - Вы их
видели вчера у нас на собраний, этих добрых кикандонцев с холодной кровью,
занимающих по живости своих страстей середину между губками и коралловыми
наростами! Вы видели, как они спорили, как жестикулировали? Ведь они
преобразились физически и морально! А ведь это только начало! Погодите,
когда мы дадим им настоящую дозу!
- Действительно, учитель, - ответил Гедеон Иген, потирая свой острый нос,
- опыт начался удачно, и если бы я сам не закрыл из осторожности выпускной
кран, я не знаю, что произошло бы.
- Вы слышали, что говорили друг другу адвокат Шют и врач Кустос? -
продолжал доктор Окс. - Фраза сама по себе не была обидной, но в устах
кикандонца она стоит тех оскорблений, которые герои Гомера бросают друг
другу, прежде чем обнажить меч. Ах, эти фламандцы! Увидите, что мы из них
сделаем в один прекрасный день!
- Неблагодарных, - отвечал Гедеон Иген тоном человека, оценившего род
человеческий по достоинству.
- Ба! - вскричал доктор. - Не важно, понравится ли это им или нет, если
наш опыт удастся!
- Но я боюсь, - прибавил препаратор, хитро улыбаясь, - что, возбуждая
таким образом их дыхательный аппарат, мы можем повредить легкие этим честным
жителям Кикандона.
- Тем хуже для них, - отвечал доктор Окс. - Это делается в интересах
науки. Что бы вы сказали, если бы собаки или лягушки отказались подчиняться
опытам?
Возможно, что если бы спросить собак и лягушек, то эти животные и
возразили бы кое-что против вивисекторской практики; но доктор Окс был
уверен в неоспоримости своего аргумента.
- В конце концов вы правы, учитель, - произнес Гедеон Иген: - нельзя
найти ничего лучшего, чем эти кикандонцы.
- Нельзя, - повторил доктор.
- Вы проверяли пульс этих созданий?
- Сто раз.
- И сколько же у них ударов в среднем?
- Нет и пятидесяти в минуту. Поймите только: город, в котором за целое
столетие не было и тени какого ни будь разлада; где грузчики не бранятся,
кучера не переругиваются, где лошади не брыкаются, собаки не кусаются, кошки
не царапаются! Город, где полицейский суд не находит себе работы с начала
года до конца. Город, где никто не горячится ни ради искусства, ни ради
дела! Город, где жандармы превратились в миф, где протоколы не составлялись
уже сто лет! Город, наконец, где за триста лет не было дано ни одного
тумака, ни одной пощечины! Вы понимаете, мэтр Иген, что это не может
продолжаться и что мы изменим все это.
- Прекрасно! прекрасно! - повторял восторженно препаратор. - А воздух
этого городам? Вы его исследовали?
- Конечно. Семьдесят девять частей азота и двадцать одна часть кислорода,
углекислота и водяные пары в переменных количествах. Это обычные пропорции.
- Хорошо, доктор, хорошо, - ответил мэтр Иген. - Опыт будет произведен в
большом масштабе и будет решающим.
- А если он будет решающим, - прибавил доктор Окс с торжествующим видом,
- то мы преобразуем мир!

ГЛАВА V,
где бургомистр и советник навещают доктора Окса,
и что из этого получается

Советнику Никлоссу и бургомистру ван-Трикассу пришлось все-таки узнать,
что такое тревожная ночь. Важное событие, происшедшее в доме доктора Окса,
совершенно лишило их сна. Каковы будут последствия этой истории, они не
могли себе представить, Нужно ли будет принять какое-нибудь решение? Будет
ли вынуждена вмешаться городская властью Будут ли изданы предписания, чтобы
подобный скандал не повторился?
Столько сомнений не могли не потревожить этих почтенных людей, и,
расставаясь, они решили увидеться на другой день.
Итак, на следующий день перед обедом бургомистр ван-Трикасс самолично
отправился к советнику Никлоссу. Он нашел своего друга более спокойным и сам
тоже пришел в обычное настроение.
- Ничего нового? - спросил ван-Трикасс.
- Ничего нового со вчерашнего дня, - отвечал Никлосс.
- А врач Доминик Кустос?
- Я слышал о нем не больше, чем об адвокате Шюте.
После часового разговора, суть которого могла бы уложиться в три строки,
советник и бургомистр решили навестить доктора Окса, чтобы незаметно для
него узнать кое-какие подробности происшествия.
Против обыкновения, они привели свое решение в исполнение немедленно и
направились к заводу доктора Окса, расположенному за городом, близ
Ауденаардских ворот, тех самых, башня которых грозила падением.
Бургомистр и советник шествовали медленным, торжественным шагом,
продвигаясь вперед не больше чем на тридцать дюймов в секунду. Это была,
впрочем, нормальная скорость всех горожан. Никто никогда не видел на улицах
Кикандона бегущего человека.
Время от времени на спокойном и тихом перекрестке, на углу мирной улицы,
оба нотабля* останавливались, чтобы поздороваться с людьми.
- Добрый день, господин бургомистр, - говорил прохожий.
- Добрый день, друг мой, - отвечал ван-Трикасс.
- Ничего нового, господин советник? - спрашивал другой.
- Ничего нового, - отвечал Никлосс.
Однако по любопытному тону и вопросительным взглядам можно было
догадаться, что вчерашнее происшествие известно всему городу. По одному
направлению пути ван-Трикасса самые тупые кикандонцы отгадали, что
бургомистр готовится предпринять некий важный маневр. Дело Кустоса и Шюта
занимало все умы, но никто не принимал ни ту, ни другую сторону. И адвокат и
врач были уважаемыми людьми. Адвокат Шют, никогда не выступавший в городе,
где суд и присяжные существовали только в памяти старожилов, никогда,
следовательно, не проигрывал процесса. Что касается врача Кустоса, то это
был почтенный практик, который излечивал своих больных от всех болезней,
кроме той, от которой они умирали. Досадная странность, общая, впрочем, для
врачей всех стран.
Подходя к Ауденаардским воротам, советник и бургомистр предусмотрительно
сделали небольшой крюк, чтобы не проходить `в радиусе падения` башни. Зато
они внимательно осмотрели ее издали.
- Я думаю, что она упадет, - сказал ван-Трикасс.
- Я тоже, - ответил Никлосс.
- Если только не подпереть ее, - прибавил ван-Трикасс. - Но нужно ли
подпирать? Вот в чем вопрос.
- Действительно, вот в чем вопрос, - ответил Никлосс.
Через несколько минут они оказались перед дверью завода.
- Можно видеть доктора Окса? - спросили они.
Доктора Окса всегда можно было видеть первым людям города, и они тотчас
же были введены в кабинет знаменитого физиолога.
Возможно, что им пришлось дожидаться доктора добрый час. По крайней мере,
бургомистр, чего с ним ни разу в жизни не было, обнаружил некоторое
нетерпение, так же как и советник.
Доктор Окс вошел наконец и прежде всего извинился, что заставил себя
ждать, но план газометра, который нужно утвердить, ответвление, которое
нужно исправить, задержали его.
Впрочем, все было на ходу. Трубопроводы, предназначенные для кислорода,
уже проложены. Через несколько месяцев город будет великолепно освещен; уже
можно видеть отверстия трубок, введенных в кабинет доктора.
Потом доктор осведомился, чему он обязан чести видеть у себя бургомистра
и советника.
- Нам просто захотелось повидать вас, доктор, - ответил ван-Трикасс, - мы
уже давно не имели этого удовольствия. Ведь мы в нашем мирном городе так
редко куда-нибудь выходим, считаем каждый свой шаг, каждое движение и так
счастливы, когда никто не нарушает однообразия...
Никлосс с удивлением смотрел на своего друга. Никогда бургомистр не
говорил так много без передышки. Ван-Трикасс объяснялся с совершенно
несвойственной ему поспешностью, и сам Никлосс чувствовал неодолимую
потребность говорить.
Доктор Окс внимательно и лукаво глядел на бургомистра.
Ван-Трикасс, никогда не разговаривавший иначе как сидя в удобном кресле,
на этот раз поднялся. Он еще не жестикулировал, но было ясно, что до этого
недалеко. Советник то и дело потирал икры и тяжело дышал. Оживляясь все
более, он решил поддержать, если будет нужно, своего начальника и друга.
Ван-Трикасс встал, сделал несколько шагов и снова остановился перед
доктором.
- А через сколько же времени, - спросил он, - ваши работы будут
закончены?
- Через три или четыре месяца, господин бургомистр, - ответил доктор Окс.
- Ой, как долго! - воскликнул ван-Трикасс.
- Слишком долго! - прибавил Никлосс, который был положительно не в
состоянии больше сидеть, и тоже встал.
- Нам нужен этот срок, чтобы закончить работы, - возразил доктор: -
кикандонские рабочие не отличаются проворством.
- Как, вы находите, что они непроворны? - вскричал бургомистр, сильно
задетый этим замечанием.
- Да, господин бургомистр, - ответил доктор Окс: - французский рабочий
один сделал бы за день работу десятерых кикандонцев. Ведь они же истые
фламандцы!..
- Фламандцы! - вскричал советник Никлосс, сжав кулаки. - Что вы
подразумеваете под этим словом, сударь?
- Ах, любезный советник... то же, что подразумевает весь мир, - ответил
доктор улыбаясь.
- Ах, так, сударь!.. - произнес бургомистр, шагал по кабинету из угла в
угол. - Я не люблю этих намеков. Рабочие в Кикандоне стоят рабочих в любом
другом городе, и ни в Париж, ни в Лондон мы за образцами не пойдем! Что
касается работ, относящихся к вам, то я попрошу вас ускорить выполнение.
Наши улицы взрыты для прокладки ваших трубопроводов, а это мешает уличному
движению. Торговцы начнут, наконец, жаловаться, и я, ответственный
управитель, не желаю подвергаться законным упрекам.
Достойный бургомистр! Он говорил о торговцах, об уличном движении, и эти
непривычные для него слова срывались так легко с его языка. Удивительно! Что
с ним случилось?
- К тому же, - прибавил Никлосс, - город не может больше обходиться без
освещения.
- Однако, - сказы доктор, - он ждет его уже восемьсот или девятьсот
лет...
- Тем более, сударь, - возразил бургомистр, отчеканивая каждый слог: -
другие времена, другие нравы! Прогресс идет своим чередом, и мы не хотим
оставаться позади. Если через месяц улицы не будут освещены, вы заплатите за
каждый просроченный день. Подумайте, что будет, если в такой темноте
произойдет какая-нибудь потасовка!
- Конечно! - вскричал Никлосс. - Ведь фламандец - порох! Достаточно
искры, чтобы он вспыхнул!
- И кстати, - перебил своего друга бургомистр, - комиссар Пассоф сообщил
нам, что вчера вечером в вашем доме произошел спор. Действительно ли это был
политический спор?
- Действительно, господин бургомистр, - ответил доктор Окс, едва
сдерживая довольную улыбку.
- И столкновение произошло между Домиником Кустосом и Андре Шютом?
- Да, господин советник, но в их словах не было ничего серьезного.
- Ничего серьезного! - вскричал бургомистр. - Ничего серьезного, когда
один человек говорит другому, что тот не взвешивает своих слов! Да из какого
теста вы созданы, доктор? Разве вы не знаете, что в Кикандоне подобные
выражения могут привести к весьма печальным последствиям? Если бы вы или
кто-нибудь другой осмелился сказать это мне...
- Или мне, - прибавил советник Никлосс.
Произнеся эту угрозу, оба друга встали перед доктором, скрестив руки,
готовые расправиться с ним, если бы движение или даже взгляд показались им
оскорбительными.
Но доктор даже не моргнул.
- Во всяком случае, сударь, - продолжал бургомистр, - я считаю вас
ответственным за то, что происходит в вашем доме. Я отвечаю за спокойствие
этого города и не желаю, чтобы оно нарушалось. То, что случилось вчера, не
должно повторяться, или мне придется исполнить свой долг! Вы слышали?
Отвечайте же, сударь!
Говоря так, бургомистр под властью необычайного возбуждения все возвышал
голос. Он был разъярен, этот достойный ван-Трикасс, и его, конечно, было
слышно и с улицы. Наконец, вне себя, видя, что доктор не отвечает на его
вызовы, он крикнул:
- Идемте, Никлосс!
И, хлопнув дверью с такой силой, что гул потряс весь дом, бургомистр
вышел, увлекая за собой советника.
Пройдя шагов двадцать, достойные друзья успокоились. Шаг их замедлился,
походка изменилась, лица из красных сделались розовыми.
И через четверть часа после того, как они покинули завод, ван-Трикасс
спокойно заметил:
- Какой любезный человек этот доктор Окс! Я всегда с удовольствием с ним
встречаюсь.

ГЛАВА VI,
где Франц Пиклосс и Сюзель ван-Трикасс строят кое-какие планы на будущее

Читателю известно, что у бургомистра была дочь Сюзель, но что у
советника. Никлосса; был сын Франц, этого, конечно, читатель предвидеть не
мог. А если бы читатель и догадался об этом, то вообразить, что Франц был
обручен с Сюзель, ему было бы трудно. А между тем эти молодые люди были
созданы друг для друга и любили друг друга, как любят в Кикандоне.
Не нужно думать, что в этом исключительном городе молодые сердца вовсе не
бились; они бились, но с известной медлительностью. Там женились и выходили
замуж, как и во всех других городах мира, но делали это не спеша. Будущие
супруги, прежде чем связать себя страшными узами, хотели изучить друг друга,
и это изучение длилось не меньше десяти лет, как с колледже. Редко-редко
свадьба совершалась раньше этого срока.
Да, десять лет! Десять лет ухаживания! Но, право, это не слишком много,
когда речь идет о том, чтобы соединиться на всю жизнь. Нужно учиться десять
лет, чтобы стать инженером или врачом, адвокатом или советником, и разве
можно за меньший срок приобрести познания, необходимые для мужа? Это
недопустимо; и в силу темперамента или рассудка кикандонцы, как нам кажется,
нравы, когда растягивают таким образом свое обучение. Как увидишь, что в
других городах, свободных и счастливых, браки заключаются в несколько
месяцев, пожмешь плечами и отправишь сыновей в колледж, а дочерей в пансион
в Кикандоне.
За полстолетия только один брак был заключен в два года, да и тот чуть не
оказался несчастным.
Итак, Франц Никлосс любил Сюзель ван-Трикасс, но любил спокойно, как
любят, имея впереди десять лет для приобретения любимого предмета. Раз в
неделю, в условленный час, Франц приходил за Сюзель и уводил ее на оберега
Ваара. Молодой человек брал с собой удочки, а Сюзель никогда не забывала
коврового вышиванья, на котором под ее хорошенькими пальчиками сочетались
самые невероятные цветы.
Францу было двадцать два года, на щеках у него пробивался легкий
персиковый пушок, и голос его уже перестал соскакивать с одной октавы на
другую.
Что касается Сюзель, то она была белокурой и розовой. Ей было семнадцать
лет, и она не питала отвращения к рыбной ловле. Это времяпрепровождение
очень подходило к темпераменту Франца. Терпеливый, насколько это возможно,
он умел ждать, и когда после шестичасового ожидания скромная уклейка,
сжалившись над ним, позволяла наконец поймать себя, он был счастлив, но умел
сдерживать свою радость.
В этот день будущие супруги сидели на зеленом берегу. У их ног журчал
прозрачный Ваар. Сюзель беспечно протягивала иглу сквозь канву. Франц
машинально отводил удочку слева направо, потом снова пускал ее по течению,
справа налево. Уклейки выделывали в воде капризные круги вокруг поплавка, но
ни одна рыба еще не была поймана.
- Кажется, клюет, Сюзель, - говорил время от времени Франц, не поднимая
глаз на молодую девушку.
- Вы думаете, Франц? - отвечала Сюзель, на миг оставляя свое рукоделье и
следя за удочкой жениха.
- Нет, нет, - продолжал Франц. - Мне показалось, я ошибся.
- Клюнет, Франц, - утешала его Сюзель. - Но не забудьте подсечь во-время.
Вы всегда опаздываете, и уклейка срывается.
- Хотите взять удочку, Сюзель?
- С удовольствием, Франц.
- Тогда дайте мне вашу канву. Посмотрим, не лучше ли я управлюсь с иглой,
чем с удочкой.
И девушка дрожащей рукой брала удочку, а молодой человек продевал иглу в
клетки канвы. Так сидели они долгие часы, обмениваясь кроткими словами, и
сердца у них трепетали, когда поплавок вздрагивал на .воде. Восхитительные
часы, когда, сидя рядом, они слушали журчанье реки!
Солнце уже низко склонилось к горизонту, но, несмотря на соединенные
таланты Сюзель и Франца, ни одна рыба не клюнула. Уклейки только смеялись
над молодыми людьми, которые были слишком справедливы, чтобы сердиться, на

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ



Док. 118994
Опублик.: 21.12.01
Число обращений: 15


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``