Экс-депутат рады рассказал о последствиях блокады Крыма для Украины
ВСЯК СВЕРЧОК Назад
ВСЯК СВЕРЧОК

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIP НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Dark Windows
Я оборотень

Im Werewolf.
ОБОРОТЕНЬ, - тня, м. В сказках:
человек, превратившийся в кого-что-н.
с помощью волшебства.
(С.И. Ожегов Словарь русского языка) Всяк сверчок знай свой шесток.
(русская народная пословица, не имеющая, впрочем, к этому роману никакого
отношения) отбросьте все невозможное, то, что останется, и будет ответом,
каким бы невероятным он ни казался.
(Артур Конан Дойль Знак четырех)

От автора :

Хотелось бы выразить благодарность Юрию Шинкаренко за невероятно удачный
цикл очерков о подростках, позволивший мне создать каркас первой части. И
реальным людям, чьи рассказы наполнили этот каркас конкретными фактами.

Часть первая.

Глава первая.

Случай на дороге.
В этот день мы с Колькой договорились пойти на шоссейку. Шли последние
летние дни. Погода была отличная, но шататься по лесу или удить рыбешку в
пруду уже надоело.
С Колькой я сидел за одной партой с третьего класса. С тех пор мы
накрепко сдружились, но через несколько дней пути наши расходились.
Минувшей весной был закончен девятый класс, и теперь я с нетерпением ждал
осени, чтобы очутиться в городе, который располагался километрах в тридцати
от нашего села. Там мне предстояло обучаться профессии токаря в одной из
пэтэушек, куда я месяц назад подал документы. А Колька решил махнуть в
мореходку. В какую именно, он не говорил, да и вообще о своих новых делах
Колька рассказывал неохотой, поэтому я еще не знал, выгорело у него с
поступлением или нет.
А на шоссейку мы шли за зелененькими или уж как повезет. Дело в том, что
наше село стояло неподалеку от дороги на Питер, а по ней то и дело туда-сюда
сновали красочно разрисованные автобусы с иностранцами на борту. Они ездили
в город, чтобы полюбоваться двумя захудалыми церквушками или, как их теперь
торжественно называли, соборами.
Дорога до города от Ленинграда (вернее уже Санкт-Петербурга) была
неблизкой.
Кроме того не все буржуазные средства передвижения были оборудованы
должными уборными. Поэтому автобусы останавливались, пассажиры
рассредотачивались по окрестностям, а уж тогда не зевай.
Пока светит звезда Горбачева, а мировое сообщество мечтает лично
взглянуть на страну победившей демократии, все западные туристы падки на
рашен соувенирс.
Поэтому в такие моменты из объемистых сумок извлекались расписные ложки,
деревянные медведи и куча подобных мелочей, символизирующих загадочную
русскую душу.
Продавалось все это за дешевку, но наша выручка солидно окупалась в тех
случаях, когда нам удавалось вырваться в город. За несколько часов мы, не
спеша, осматривали валютные киоски и закупали красочную мелочевку. А на
чердаке или в сарае у каждого из нас бережно хранилась коллекция цветастых
баночек из под Фанты, Пепси или Кока-Колы, расставленных вдоль стены на
самом видном месте.
Вот только с сувенирами в последнее время шла накладка за накладкой.
Теперь, когда толпы жаждущих устремились за рубеж и буквально вымыли
прилавки магазинов, отыскать там что-либо, устраивающее иностранцев было
весьма непростым делом.
Приходилось усиленно крутиться по округе, потому что в городе появляться
было опасно. Городские пацаны, завидев уже отоваренных туристов, просто
лопались от злости и все намеревались разнюхать, кто же это вставляет им
палки в колеса, но до конкретных расследований, благо, не находилось
времени.
Все это я рассказываю со слов знающих пацанов, потому что сам участвовал
в подобных прогулках всего два раза. Другое дело Колян. Он и придумал всю
эту заварушку, и втянул в коммерцию всех местных. И в этот день именно он
подбил меня пойти с ним, вручив обширную сумку, набитую воинской амуницией.
Ростом Колька не вышел, зато сноровкой наделил его бог за двоих, если не
более. Он то и достал все эти петлички-звездочки.
Тетенька, продайте, - канючил он чуть ли не каждый день в магазине у
воинской части, - брат в отпуск приезжает, просил купить. И продавщица,
скрепя сердце, выделяла ему все запрошенное, хотя строго-настрого
запрещалось продавать что-либо лицам, не имеющим отношения к воинской
службе.
День был жаркий, капли пота обильно стекали по моему лицу. А Кольке было
все нипочем. Он весело гнал по пыльной дороге громыхающую консервную банку,
стараясь попасть в телеграфные столбы, что, впрочем удавалось весьма редко.
И поэтому Кольке частенько приходилось сворачивать в поле и разыскивать там
свою банку, бережно прижимая к груди небольшую коробку, в которой
перекатывалось десятка два матрешек.
Военную продукцию, которой у нас хватало, брали не очень охотно, а вот
матрешки шли нарасхват и были самой ходовой частью товара, зато достать их
было практически невозможно. Матрешек этих притащил откуда-то Леша, и теперь
выручку за них предстояло делить на троих.
От избытка чувств Колька засвистал во весь дух, а я, задумавшись,
запнулся о бугорок и чуть не грохнулся в густую дорожную пыль.
- Э, э, осторожней! испугался Колян за сумку, которая вырвалась у меня из
рук.
Но я спас свою репутацию, вовремя подхватив ее, и тем самым освободил
себя от нудных колькиных излияний о том, кого не надо брать с собой в дело,
и о тех, кто испортит все, к чему ни прикоснется.
- Ну что, братан, решил куда поступать? настроение у Кольки моя
неловкость по всей видимости не испортила.
- В училище, куда еще, - вздохнул я. Хотя город и манил меня, но с
замиранием сердца подумалось, что предстоит покинуть село и жить в чужом
городе с чужими людьми.
- А то давай со мной, в мореходку, - Колька сплюнул на дорогу. Хорошо
моряку жить. За сезон тыщи четыре-пять.
Я понимающе кивнул и погрузился в свои мысли.
- А на кого учить будут? не умолкал Колян.
- На токаря, - коротко ответил я. Дальше, памятуя о Колькиной
забывчивости, распространяться не имело смысла.
Подобные вопросы Колька задавал мне каждые семь дней, внимательно
выслушивал мой обстоятельный ответ, а потом все это сообщение мгновенно
вылетало у него из головы, и ровно через неделю он был подготовлен к тому,
чтобы вновь задать свой фирменный вопрос.
- Была охота, - Колька явно был настроен поговорить, - скукота.
- Почему же? возмутился я.
- Работа, телевизор, сон и снова по кругу.
- Каждому свое, - ограничился я и снова замолк.
С пионерского возраста Колькой владела единственная мечта срубить деньжат
по легкому и побольше. Но попробуй, развернись с такой мечтой в селе. Кольке
нужен был простор и свобода действий, и поэтому он слонялся по округе как
неприкаянный, тоскливо заглядывая в глаза каждому встречному.
Но вот по телику показали как ловят пацанов, продающих сувениры у
гостиниц Интуриста. Весь вечер Колька летал по селу окрыленный и всем без
исключения рассказывал о баснословных выручках малолетних торговцев.
На следующий день, сразу после школы, Колька занял боевой пост на обочине
шоссе.
Так как в сельмаге не было ничего подходящего, а средств на балалайку
пока не хватало, он, не долго думая, стянул валенки старика Пахомыча и
решительно бросился на встречу новой жизни.
Завидев первую машину, Колян радостно заорал и замахал обеими руками. Но
когда из машины высунулся здоровенный мужик и пробурчал: Чего надо, малец?
Колька понял, что продать товар можно далеко не каждому.
Первый блин не охладил Колькин порыв. Он продолжал упорно стоять и тем
временем подмечать особенности своих будущих клиентов.
Не требовалось большого ума, чтобы догадаться голосовать только при
появлении машин с иностранными номерами. И вот колькина счастливая звезда
все-таки появилась на его туманном небосклоне. Рядом с ним притормозила
красивая машина серебристого цвета. Открылась сверкающая дверь с затемненным
стеклом, показался очкастый иностранец. Ошарашенный успехом Колька сунул ему
под нос валенки. Тот критически потыкал их пальцем и, наконец, вымолвил: Ту
долларс фо ту синг.
Разумеется, Колька не понял ни единого слова, но тут в руке иностранца
появились две зелененькие бумажки, а уж деньги Колька узнал бы даже в
темноте или с завязанными глазами.
Колян деловито похрустел полученным капиталом и долго рассматривал на
свет водяные знаки, которых он, впрочем так и не обнаружил. Иностранец, тем
временем, загрузился и скрылся за горизонтом. Так, со старых, изъеденных
молью валенок началась колькина торговая карьера, результаты которой
сказались уже через две недели.
Именно тогда Колян напросился в город вместе со своим дядькой. А уж про
валютные киоски он достаточно слышал от старших парней. Поэтому в первую
очередь он ринулся туда.
Возвратившись, Колька вечером собрал нас в сарае, где ночевал все лето, и
вытащил коробку, с которой скалились счастливыми улыбками Том и Джерри. Это
был блок, да, целый блок жвачки, о которой до этого мы могли только мечтать.
Находясь на вершине славы, Колька проявил неслыханную щедрость и раздал
каждому из нас по одной штуке, не забыв поведать о том, какими путями они у
него появились. Случилось это в мае прошлого года.
С той поры прошло пятнадцать месяцев. За минувшее время коммерция Кольки
резко пошла в рост. После школы Колян уже не маялся от безделья, а рыскал по
округе в поисках товара, который мог привлечь внимание иностранцев. А по
воскресеньям он весь день пропадал на шоссейке. Выручка составляла от десяти
до пятидесяти долларов. Возвращался Колька усталый, но счастливый.
Звал он и нас, но по началу к его предложениям никто серьезно не
прислушивался.
И тут грянуло повышение цен. Теперь над Колькой уже никто не
подсмеивался, а уж когда он привез из города замечательные вареные штаны с
вышитым рисунком на заднем кармане, о которых вздыхали даже довольно
обеспеченные из нас, то стал самым почитаемым пацаном в селе. И многие
теперь тоже рыскали по окрестным магазинам и выходили на дорогу в поисках
ощутимой выручки.
Не все приживались. Некоторым надоедало все свободное время тратить на
куплю-продажу, не всем везло, и после двух-трех неудачных попыток они
отсеивались. Это в основном были новички. И все же число втянувшихся в
коммерцию росло. Дорога была разбита на участки, соблюдение границ которых
строго контролировалось, а нарушения жестоко пресекались. Колька забил себе
самый прибыльный участок. Лучший знаток дороги он вычислил место, где чаще
всего останавливались солидные фирменные автобусы. Теперь он ходил на дело
не один, а брал одного-двух помощников, которые тащили за него сумку и
голосовали проезжавшим иномаркам с соответствующими номерами. Звал он и
меня.
Я, честно говоря, торговлей не интересовался, надеялся, что вырасту,
выучусь и обеспечу себя всем, чему Колян посвящает любую свободную минуту.
На шоссейку я ходил с ним всего два раза до этого.
Первый раз заработали всего по три доллара на душу, а во второй раз не
повезло совсем. Несмотря на все наши старания ни одна машина возле нас не
тормознула. Но хуже всего было то, что автобусы, на которые так надеялся
Колька, молнией проносились мимо, одаривая нас бензиновыми выхлопами. Колька
ругался и махал им вслед кулаком, а на обратном пути злился на меня, говоря,
что это я накликал порчу, и божился, что больше меня с собой не возьмет ни
разу.
Под конец лета Колька вдруг забросил коммерцию и окунулся в нормальную
сельскую жизнь. Тем более, что в дни августовского путча иностранцы как
сквозь землю провалились. Но перед самым отъездом загорелось ему сходить в
последний раз - попытать счастья. А был это самый разгар работ все в поле. И
Кольке пришлось упрашивать меня.
Особых трудов это не составило, так как я совершенно не представлял каким
образом убить время в оставшиеся до отъезда дни. Все мысли мои были уже в
городе, и я был вообще-то не прочь приехать туда не с пустыми руками.
Вот поэтому мы и шли теперь по пыльной дороге на заветное Колькино место,
расположенное у небольшого леска, со всех сторон которого на многие
километры раскинулись поля. Еще две недели назад зеленые, они теперь стали
золотыми. И этот контраст залитое солнцем желтое море, по которому ходили
невысокие волны, и небо, голубизну которого не омрачало ни облачка создавал
неповторимое ощущение какого-то праздника. И я нисколько не жалел, что
Колька вытащил меня в это небольшое путешествие нескоро придется мне вновь
пройтись по этой пыльной дороге.
А дорога щедро рассыпала пыль, взбиваемую нашими ногами. Я давно
подвернул свои штаны, а Колькины варенки поменяли исконный сине-голубой цвет
на грязно-серый.
- Не жалко? я кивнул головой в направлении варенок.
- Жалко у пчелки, - огрызнулся Колька и посмотрел на свою обновку. А,
плевать.
Новые куплю.
Я с сомнением покачал головой, и в этот момент на нас упали тени высоких
елей того самого леска, где располагалось Колькино доходное место. Солнце то
скрывалось за верхушками немолодых уже елей, то вновь выглядывало в просветы
и осыпало нас своими жаркими лучами. Мы пришли.
Колька поправил завязанную узлом на животе рубаху и, выйдя на обочину,
стал зорко всматриваться вдаль. Я осторожно поставил сумку с товаром на
землю и присоединился к нему. Здесь совсем не было жарко. То и дело откуда
ни возьмись возникал прохладный ветерок, приятно касавшийся наших
разгоряченных тел. Кое-где солнечным лучам удавалось прорваться сквозь
густую поросль мягкими световыми линиями света и тени. Место и впрямь было
замечательным.
Торговля наша шла тоже неплохо. Не прошло и часа, как в результате нашего
усиленного голосования возле нас мягко остановилась Тойота-королла вишневого
цвета. Из нее вылез полный мужик с надутыми щеками и вопросительно уставился
на нас, догадавшись, что мы вовсе не путешественники автостопом.
Колька мгновенно разложил перед ним образцы товаров и стал всячески их
расхваливать на языке, состоящем из смеси английского с нижегородским.
Иностранец вытащил несколько купюр, незнакомых ни мне, ни даже Кольке.
Брать незнакомые деньги Колька остерегался после того, как два негра сунули
ему в уплату две бумажки, которые привлекли его большим количеством нулей.
Их отказались брать во всех без исключения кооперативных киосках. Колька так
и не узнал, какой страной была выпущена такая неблагонадежная валюта, и
требовал теперь в уплату только доллары, в крайнем случае соглашаясь на
бундесмарки.
Иностранец, видимо, понял его и вытащил пачку, в которой преобладали уже
знакомые мне зеленые, припасенные, скорее всего для разных мелких расходов.
Оба они стали ожесточенно торговаться, а я стоял в стороне и учился.
После долгих и упорных торгов, в течении которых то Колька сворачивал
свое имущество, то покупатель поворачивался к машине, было куплено четыре
матрешки по три доллара за штучку и два сувенира Мужик и медведь, которые
Колька уговорил за семь.
Партия этих сувениров появилась в начале лета в нашем сельмаге. Колька
тут же скупил всю партию, невзирая на тридцатирублевую цену за штуку. Он
угрохал на эту операцию весь свой наличный капитал, зато теперь затраты
сторицей окупались.
Во время торгов иностранец засунул куда то свою пачку и, не найдя ее
извлек из кармана две десятидолларовых бумажки, после чего стал требовать
сдачи. Ни минуты не думая, Колька всучил ему в ответ сувенир, изображающий
маленькие козлы с бревном на них, в которое была воткнута пила с затейливо
выгравированной надписью Делу время, потехе час. Затем они разошлись вконец
изнуренные, но удовлетворенные собой.
Таким образом в актив можно было записать двадцать, из которых четыре
полагалось Леше, шесть мне и десять Кольке, как организатору и идейному
вдохновителю.
Я уже было подумывал о том, чтобы потихоньку отправиться в обратный путь,
но Колька был непреклонен. Он ждал автобус.
- Вот сейчас он остановится, вот сейчас, - бормотал себе под нос
возбужденный Колька. Но очередной автобус проезжал мимо, оставляя у Кольки
горячее желание запустить ему вслед булыжником. Надежды наши становились все
призрачней, солнце пробежало добрый кусок небосклона, а я уже намеревался
обрушить на Кольку каскад предложений, ненавязчиво намекающих на возвращение
в село.
Колька злобно зашипел в ответ, когда я выдал первое из них дух коммерции
был неистребим. И тут метрах в пятидесяти впереди нас остановился тот самый
автобус, о котором он мечтал все время.
Колька мгновенно расцвел и ринулся за ним. Мне ничего не оставалось, как
подхватить сумку и следовать туда же.
Но странное дело из автобуса никто не вышел и, похоже, не собирался
выходить совсем. Лишь с другой, невидимой нам стороны негромко хлопнула
какая-то дверца.
Показалась одинокая мужская фигура, которая медленно двинулась к лесу, не
обращая на нас внимания, и через полминуты скрылась за придорожными кустами.
Колька уже давно добежал до автобуса и теперь безуспешно штурмовал
надежно запертую дверь, тщетно пытаясь пробиться на второй этаж, где удобно
расположились иностранные туристы.
А я остановился на полпути, догадавшись, что через эту дверь в автобус не
пробраться. Я решил перехватить того одиночку, по всей вероятности водителя,
который осмелился покинуть пределы автобуса и теперь заседал где-нибудь
неподалеку.
Хотя эта перспектива была довольно расплывчатой (водители таких автобусов
наведывались в Союз часто и, наверняка, могли приобрести сувениры в любом
другом месте), но я решил попытать счастья и тем самым доказать Кольке, что
он не зря взял меня с собой. Поэтому я с надеждой вглядывался в придорожные
кусты, за которыми исчез таинственный шоферюга.
Внезапно метрах в десяти от меня в кустах что-то зашевелилось. Я
уставился туда, ожидая увидеть невысокого мужчину в серой куртке. Но это был
не он. Злыми глазами на меня глядела оскаленная звериная морда. Я в испуге
отшатнулся, а хищник выпрыгнул на дорогу и, оскалив пасть, приготовился к
прыжку.
Это был огромный великолепный волк. Шерсть его лоснилась и переливалась в
лучах солнца. Глаза, освещаемые багровым закатом, казалось горели голодным
кровавым сиянием. Но ярче всего мне запомнились клыки, - ослепительно белые,
они приковывали внимание, поражая своими размерами. Я, не в силах оторвать
глаза от этого гипнотического взгляда, не двигался с места. А волк, издав
зловещее рычание, сделал прыжок и понесся прямо на меня.
Я не успел даже повернуться, как он сбил меня с ног мощным ударом
передних лап и впился клыками в мою неприкрытую ничем грудь. Боль от укуса
пронзила все мое тело, а он отпрыгнул и, перескочив через меня, бросился в
перед. Я упал лицом к автобусу и поэтому увидел, как волк, пролетев в двух
шагах от Кольки, скрылся за кабиной. Кровавая пелена затопила мои глаза.
Последнее, что я еще видел это автобус, плавно тронувшийся с места и
постепенно набирающий скорость
Очнулся я в незнакомом для себя месте, в котором постепенно узнал палату нашей
сельской больницы. Все время смотреть на белый потолок с желто-серыми разводами,
оставшимися после весеннего снеготаяния, было скучно, но едва я чуть-чуть
шевелился, как жгучая боль снова просыпалась внутри меня, хотя она теперь была
уже слабее, чем там, на дороге. Я предпочитал побольше спать, забывая на это
время обо всем. Ничего не хотелось делать, единственным желанием было: лежать в
полусне, не двигаясь, и думать о чем-нибудь отвлеченном.
Мать неотступно находилась рядом. Изредка заходили и другие. Оказалось,
что в беспамятстве я провалялся трое суток. Но и теперь положение мое
оставалось довольно неопределенным. Рана не хотела заживать, кроме того были
сломаны два ребра.
Забежал перед отъездом в мореходку и Колька. Он молча остановился передо
мной.
- Уезжаешь? чуть слышно спросил я, с трудом приподняв голову.
- Угу, - ответил Колька и замолк.
После этого мы долго смотрели друг на друга и оба молчали. Говорить было
не о чем.
Я уже знал все подробности того вечера. Меня, потерявшего сознание от
боли, оттащил с дороги Колька. На мое счастье мимо проезжал наш сельчанин
Федор, живущий по соседству со мной. Увидев знакомых парней, он остановил
свой Москвич, загрузил меня с Колькой и доставил в больницу. Удар волчьих
клыков надежно встретила грудная клетка, поэтому и обошлось все только двумя
ребрами да обширной рваной раной. Если бы волк прыгнул чуть повыше и
полоснул по горлу, то все было бы кончено прямо там, на дороге.
Через неделю, когда состояние мое стало заметно улучшаться, зашел
председатель.
- Ну, воин, как живешь-дышишь? спросил он и, видя, что я пытаюсь сесть,
поспешно добавил. Лежи, лежи.
- Да я ничего, Петр Иванович, я на поправку пошел, - вновь приняв
горизонтальное положение, ответил я. Санитарка, стоявшая рядом с
председателем, согласно закивала.
- Поймали его, Петр Иванович? с надеждой спросил я.
- Нет, - сокрушенно вздохнул он. Наши охотники все поля цепочкой
прочесали, а уж тот лесок раз пять досконально проверили, - пусто. А собаки
волка чуяли лишь от первых елок до дороги больше нигде следа нет! Непонятно,
откуда такой волчина взялся и куда потом девался. Волков то в наших местах
почитай что с самой войны не видывали.
Постояв еще немного Петр Иванович попрощался и вышел из палаты. Но, когда
он проходил мимо окон моей палаты, я снова услышал его голос. Председатель
разговаривал с кем-то невидимым мне:
- Да нет, не следы. Самое странное, что волк посреди бела дня на дорогу
вышел и на человека напал, а затем не потащил добычу за собой, а бросил и
скрылся.
- Так может испугался волк? уже издалека донесся голос механизатора с МТС
дяди Васи.
- Напасть не испугался, а тащить испугался, так что ли? Нет, не может
быть такого. Вот, что странно. Не волчьи это повадки.
Глава вторая.
Первые дни.
Серое, сумрачное небо и мелкий противный дождь, мокрые крыши и грязь, в
неимоверных количествах налипшая на мои ботинки, - вот и все, что
запомнилось мне в то прощальное утро, когда я покидал село. Мать проводила
меня до автобуса и побежала на работу картошку теперь убирали в любую
погоду. А я, оказавшись не в очень уютном, зато сухом салоне автобуса,
прильнул к окну, за которым раскинулась картина, видимая мною сотни, тысячи
раз.
Невысокие одноэтажные дома, за исключением промтоварного магазина,
имевшего на этаж больше, да дом культуры на взгорке, где каждую среду
показывали кино, а по пятницам мигали огни дискотеки. А дальше только поля.
Поля, уходившие в бесконечность. Унылые поля под хмурым осенним небом.
Автобус тряхнуло, и дома за окном медленно поехали, оставаясь позади.
Водитель зорко смотрел вперед, опасаясь грязных луж. Забрызганный глиной
ПАЗ, переваливаясь с боку на бок, неуверенно продвигался по размокшей
дороге, вполне надежной в сухую погоду.
Появилась ноющая боль, но не в месте укуса, а глубже казалось, что больше
мне сюда не вернуться. А автобус тем временем выбрался на уже знакомую вам
шоссейку и помчался в направлении города.
Промелькнул и исчез тот самый лесок, из которого напал на меня огромный и
непонятный волк. Темные ели теперь не казались могучими и таинственными, а
выглядели на фоне пасмурного неба убого и жалко.
Дождь усилился. На лобовых стеклах усердно прыгали дворники, а по моему
окну прокатывались грязные дождевые волны, косо стекавшие в левый угол,
пропадая затем в неизвестности. За окном сразу все стало неясным и
расплывчатым, и я углубился в собственные мысли.
Из-за волчары я две недели провалялся в больнице и поэтому безнадежно
опоздал в колхоз, куда должен был поехать со своей, пока еще неизвестной
группой на уборку картофеля. Я отправил справку в училище, указав причину
неявки в прилагаемой к справке заяве, и с чистой совестью отдыхал еще четыре
дня дома, ожидая понедельника начала занятий. Но я решил пропустить первые
часы и зайти в канцелярию училища узнать что и как.
Автобус тормознул и замер. Смотри-ка, уже приехали. Народ поднимался со
своих мест и выходил из автобуса на сырую площадь городского автовокзала,
изобилующую бегущими ручьями и объемистыми лужами.
Я поспешил покинуть салон автобуса, прихватив свой небольшой чемодан, в
котором лежали две пары носков, вполне приличные джинсы, подаренные
двоюродной теткой, теплый вязанный свитер из грубой серой шерсти, да разные
мелочи вроде тетрадки, ручки и зубной щетки.
Дождь здесь уже закончился. Мои ботинки поднимали веера брызг из
окрестных луж.
Серые, хлопчатобумажные штаны, имевшие довольно потрепанный вид, в
автобусе почти высохли и только по швам еще немного холодили ноги. А на
синей болоньевой куртке вообще не было заметно никаких следов от утренней
непогоды.
Угрюмое серое небо неприветливо нависало над высокими пятиэтажными
домами. Мимо проносился поток машин. В редкие секунды, когда желтый цвет
светофора преграждал дорогу на все четыре стороны, чуть слышно доносился
шорох влажной листвы деревьев, которые ровной линией были высажены вдоль
улицы. То и дело мимо лица пролетал желтый, либо красный лист и уносился в
даль.
Я плохо еще разбирался в автобусных маршрутах и поэтому решил пройтись
пешком.
Было часов десять утра своего будильника у меня пока не было, а
спрашивать у прохожих я стеснялся. Но дорогу к училищу я уже знал и уверенно
шагал в нужном направлении, хотя раза два чуть было не забыл свернуть куда
надо.
Вот, наконец, я у цели. Завернув во двор и пройдя старую двухэтажку, я
очутился на территории училища. Слева было новое здание мастерских с
огромными стеклянными окнами, надежно закрытыми решеткой от попадания
случайных мячей из раскинувшегося рядом спортгородка. Прямо передо мной
высилось трехэтажное здание учебного корпуса, простоявшее здесь не один
десяток лет.
Взойдя по ступенькам крыльца и оказавшись под защитой каменного козырька,
крепившегося на мощных стальных трубах, я рванул на себя тяжелую дверь,
выделявшуюся темным пятном на желтом фоне стены.
Дверь легко открылась, и я оказался в сумрачном пустынном коридоре с
высокими потолками. Я поднялся на второй этаж, усиленно вспоминая, где же
именно расположен нужный мне кабинет. Скорее по наитию, чем по памяти я
повернул направо и в небольшом закутке обнаружил искомую дверь с табличкой
Канцелярия.
Несмело постучав, я толкнул дверь и вошел в небольшую светлую комнату, у
правой стены которой стоял высокий до потолка шкаф, а у левой стоял стол. На
нем сверкала пишущая машинка, а за ней находилась женщина лет сорока с
высокой, но короткой стрижкой.
- Тебе чего, мальчик? тут же спросила она.
- Здравствуйте, - решил поздороваться я. Я по поводу общежития.
- Фамилия? вновь спросила женщина.
Я назвал свою фамилию. Секретарша уточнила мою специальность, вытащила
соответствующую папку, долго копалась в ней и, наконец, найдя нужную
карточку, углубилась в чтение.
- Болел что ли? снова последовал вопрос, когда она внимательно дочитала
до конца.
Я молча кивнул. Секретарша взяла ручку и что-то написала на клочке
бумажки.
- Здесь название и номер твоей группы, - пояснила она и, добавив к
написанному еще несколько слов, закончила, - а также адрес общежития.
Подойдешь к коменданту.
Дальше последовало долгое и нудное объяснение как до него добраться. Я
пытался запомнить все это, но безуспешно. Я даже немного расстроился.
И все же опасения оказались безосновательными. После пятиминутной
прогулки я стоял перед четырехэтажным зданием. Сложенным из белого кирпича,
который со временем приобрел сероватый оттенок. С помощью бдительного
вахтера я без труда нашел коменданта, по счастью оказавшегося в своем
кабинете.
- Зовут меня Степаном Егоровичем, - представился он, настороженно
взглянув на меня, как бы прикидывая в уме все виды проступков, которые я мог
совершить в ближайшее время. Я молчал.
- Отбой в одиннадцать часов, - продолжил он. Двери на ночь закрываются,
так что опаздывать не рекомендую. Курить только в отведенных для этого
местах. Пить, играть в карты и приводить девок категорически запрещено.
Схитрить и не пробуй.
Нарвешься сразу будешь выселен. А чемоданчик твой давай-ка вон в ту
комнату определим там у нас камера хранения. И не вздумай хранить что-нибудь
в комнате
уведут моментально.
Я кивнул и безропотно отдал свой чемоданчик коменданту. Он склонился над
планом общежития, выискивая свободное место, затем спросил мою фамилию и
вписал ее карандашом в один из квадратиков.
- Комната твоя 412, - объявил он, - ключ на четырех человек. Иди туда,
ключ уже выдан. Да, не забудь получить у кастелянши постельное белье.
Он крупно начертил мелом цифру 412 на моем чемодане и засунул его под
стол.
- Да, стой! остановил он меня у самой двери, - насчет курения я тебе уже
говорил. Давай-ка, распишись, что с правилами противопожарной безопасности
ознакомлен.
Я черкнул свою фамилию в ведомости и вышел из комендантского кабинета.
Пройдя по коридору в другую сторону от выхода на улицу, я обнаружил
лестницу. По ней я без приключений поднялся вверх и добрался до серозеленой
(под цвет стен) двери, на которой четко выделялся черный номер 412.
Дверь была чуть приоткрыта. Я немедленно раскрыл ее полностью и вошел в
комнату.
Навстречу мне поднялся белобрысый паренек ростом чуть повыше меня и
вопросительно уставился мне в лицо.
- Привет, - поздоровался я, - комендант сказал, что здесь есть свободная
койка.
- Правильно сказал, - хмуро подтвердил он, - вон та верхняя справа.
Действительно верхняя справа койка единственная из всех имела вид
незанятой.
Если остальные три были кое-как заправлены чистым постельным бельем, то
на ней в наличии имелся лишь серый матрац и черная, весьма помятая подушка.
Я внимательно оглядел эту небольшую комнату, где мне предстояло жить
почти два года. Большую ее часть занимали две железные двухярусные кровати,
которые когда-то имели светло-голубую окраску, но теперь от нее остались
небольшие островки, словно светившиеся на черном фоне. Кроме кровати в
комнате присутствовали слегка поцарапанное зеркало и чуть покосившийся шкаф,
который тоже был покрыт серозеленой краской, сквозь которую ясно проступало
выцарапанное ножом, короткое слово из трех букв. Прямо напротив меня
располагалось широкое окно, поделенное на три части. Во избежание всяческих
эксцессов в его рамы были забиты большущие гвозди. Только благодаря
максимально раскрытой форточке в комнате чувствовался приток свежего
воздуха.
- Простыни знаешь где получать? прервал молчание парень. Я кивнул, помня
указания вахтера о том, что кабинет кастелянши находится в середине первого
этажа.
- Иди, получай, пока она на обед не ушла, - добавил он и уставился в
окно, по которому скользили капли вновь начавшегося дождя, а я без
промедления последовал его совету и ринулся на поиск кастелянши.
Кабинет ее я нашел быстро, но он был крепко закрыт и, несмотря на все мои
старания, открываться не хотел. Через пару минут стучаться мне уже надоело,
и я замер в ожидательной стойке возле неприступной двери. Не знаю, сколько
прошло времени, но кастелянша все же изволила появиться. Это была грузная
шестидесятилетняя женщина в белом, кое-где сильно потертом халате.
- Тебе чего? Белье получать? сразу накинулась она на меня. А пораньше
нельзя было прийти.
- Я только что приехал. попробовал оправдаться я, но безуспешно.
- Мне какое дело! возмутилась она. Я что, должна из-за вас тут до ночи
сидеть? Всем было ясно сказано: получить белье до двенадцати!
- Я, видите ли, болел
- Он болел! кастелянша повернулась чуть в сторону, словно приглашая
невидимого собеседника полюбоваться на кретина, не получившего белье
исключительно по своей идиотской забывчивости.
Я скромно молчал, понимая, что любое новое дополнение вызовет целую
очередь гневных обвинений в мой адрес. Наконец, кастелянша смилостивилась.
- На! Держи! И не дай бог хоть что-нибудь пропадет! С этими словами она,
записав мою фамилию, сунула мне в руки две простыни, наволочку, полотенце и
синее одеяло, повидавшее не одно поколение учащихся.
Ободренный, я мигом взлетел на четвертый этаж и застал в комнате уже не
одного, а двух парней, одним из которых был мой белобрысый знакомый. Они о
чем-то тихо переговаривались, но при моем появлении одновременно подняли
головы и взглянули на меня. Белобрысый, видимо, не успел еще меня забыть и
поэтому приветливо кивнул. Показав рукой на собеседника, он вымолвил:
- Это вот Леха Сам представиться он уже не успел. Так как дверь за моей
спиной резко распахнулась, и на пороге появился высокий плотный парень с
вихрастым, отливавшим чернотой, чубом и юркими глазами, по-хозяйски
оглядывавшими комнату.
- А, Пахан, уже приехал. Тебя тоже помню. он указал пальцем на Леху и
пробуравил меня взглядом. А это что за фрукт?
Парень резко повернулся ко мне и коротко спросил:
- Кто и откуда?
Я представился. Он внимательно выспрашивал обо всем и все время будто
что-то прикидывал, да просчитывал. Затем он повалился на нижний ярус
свободной кровати и сказал, обращаясь ко мне:
- Пойди-ка сюда.
Я чуть помедлил, и он добавил:
- Да ты не бойся, бить не буду.
Я тут же подошел к кровати и недовольно пробурчал:
- Чего мне бояться.
- Вот и правильно. Да ты не стой, сядь.
Ловко согнув ногу. Он вытащил из под кровати опрокинутую табуретку,
разумеется, серо-зеленого цвета. Я молча сел и уставился на крашеные доски
неровного пола.
Парень уверенно вытащил начатую пачку Столичных, щелчком выбил две
сигареты, одну прикурил от зажигалки сам, другую сунул мне. Я закурил,
глотая горький дым, и старался не закашляться этим дымом, который неимоверно
жег с непривычки всю глотку. Леха и его белобрысый товарищ, сидя на соседней
койке, молчаливо поглядывали на меня.
- А ты ниче. Стоящий пацан, - заметил развалившийся на кровати парень, -
а зачем в нашу учагу попер, а?
- На токаря хочу учиться.
- Да ну? А че не на автослесаря?
- Чего я там не видал.
- И то верно. А слышь, з╗ма, у меня сапожки не грязные?
Парень задрал ноги и внимательно оглядел свои сапоги:
- Смотри-ка, действительно грязные! А надо чтобы сверкали от чистоты.
Непорядок.
Я смотрел на его ухмыляющееся лицо еще не понимающими глазами.
- Ты, слышь-ка, сними их и помой хорошенько.
- Вот еще, - хмыкнул я и напряженно повернулся к окну, вполглаза наблюдая
за парнем.
Наглую ухмылку с его лица как ветром сдуло. Оно сразу стало злым и
жестоким.
- Да ты борзый? с оттенком удивления спросил он и вдруг резко. Как на
пружинах, сел на койке. Его рот с желтыми зубами и бычком, зажатым в дырке
верхней челюсти рядом с поблескивающей фиксой оказался на уровне моих глаз.
Я молчал. На народном языке эта операция звалась проверкой на вшивость.
- Ты, гнилье, откуда такой выискался? Че то я тебя раньше не видал, а?
Пока твои товарищи в колхозе пахали, ты, падла, дома на кроватке полеживал.
Самый основной выискался, а?
Я снова молчал не рассказывать же ему про волка, про свою рану, которая
только-только зажила. Не имело смысла. Никто этому не поверит. Для каких-то
своих, непонятных мне целей парню выгодно было считать, что все это время я
отсиживался дома, представив липовую справку.
Внезапно лицо его стало печальным. Словно ему очень и очень было жаль
меня. Он встал, стряхнул на пол пепел с сигареты и, выходя из комнаты,
произнес:
- Ладно, братан, живи! До вечера! А вечером мы тебе прописочку
организуем. И за колхоз, и за опоздание, и за борзость твою великую.
Хлопнула дверь. Я выкинул в форточку свою давно потухшую сигарету с
намокшим от внезапно вспотевших рук фильтром.
- Ты вот что, - произнес Леха. Если деньги есть, то избавься от них до
вечера.
На сохранку отдай или проешь что ли, а то пропадут. Ворон ничего не
оставит.
- Это тот чернявый, с чубом?
Оба одновременно кивнули.
- А почему Пахан? решил уточнить я у белобрысого.
- Да Пашка я, - ответил он. А Паханом старшаки прозвали. Тебе тоже при
прописке кликуху дадут.
Я медленно вышел из общежития с чрезвычайно подавленным настроением.
Денег у меня было не густо, - всего десятка с мелочью. Талонов на питание я
еще не получил и поэтому проесть ее не составляло никакого труда. Я плотно
пообедал в первой попавшейся столовой, а на оставшиеся два рубля купил
кооперативное эскимо, оказавшееся на вкус довольно пресным.
Покинув столовую, я увидел большие часы, привинченные к фонарному столбу,
стоявшему неподалеку. Большая стрелка стояла на против четырех, а маленькая
только-только, качнувшись, подскочила к цифре 12. Идти в общагу, чтобы
нарваться на новые неприятности, не хотелось, и я отправился осматривать
город, еще такой незнакомый.
Серое небо уже потеряло свой темный дождливый оттенок и стало светлым,
почти белым. Но эта бесконечная унылая однообразность в совокупности с
предстоящей неведомой пропиской, от которой не ожидалось ничего хорошего,
приводила меня в отчаяние.
Так хотелось, чтобы в этой сплошной серой пелене проглянул хотя бы один,
самый-самый маленький кусочек чистого неба. Но серая завеса, отгородившая
меня от желанной голубизны и сверкающего желтого шара солнца, рассыпающего
повсюду теплые лучи, была непреодолима и монолитна. Дул прохладный ветер, по
внушительного вида лужам пробегала легкая рябь.
Проплутав часа четыре, я порядком замерз и повернул обратно к общежитию,
куда так не хотелось возвращаться.
- Ладно, чего там. Не съедят же в конце концов меня на этой прописке, -
сказал я сам себе и решительно зашагал в выбранном направлении.
Направление это привело меня прямо к дверям общаги. Набравшись смелости,
я приоткрыл дверь и пристально осмотрел пустынный вестибюль. Там было тихо и
спокойно. Я пулей взлетел по лестнице и оказался у двери своего нового
жилья. На этом запас смелости у меня кончился, и я тихонько замер, чутко
прислушиваясь к звукам, доносившимся из комнаты. От волнения мое сердце
гулко билось в груди, в ушах стоял неясный шум и поэтому разобрать, что же
творилось за дверью, было затруднительно. Так ничего и не поняв, я робко
открыл дверь и зашел в комнату.
В уши сразу же бросился гул, а глазам представилось огромное количество
народа, сидевшего на нижних ярусах кровати и неизвестно откуда появившихся
табуретках.
Кроме Лехи и Пахана здесь была куча незнакомых мне людей. Множество глаз
впилось в меня напряженными взглядами. Разговоры сразу смолкли, и только за
первыми шеренгами, где-то в дальнем углу комнаты продолжалась игра в карты.
- О, явился. раздался насмешливый голос Ворона, а через секунду он сам
стоял передо мной, разглядывая презрительно прищуренными глазами мое лицо.
Человек десять громко загоготали, а остальные упорно сохраняли мрачное
молчание.
- А мы то уж думали, мальчик испугался, - видимо Ворон решил взять на
себя роль ведущего этого вечера, - а мы то уж думали, мальчик домой покатил,
к маме.
Смех усилился. Я терпеливо ждал дальнейших событий. Впрочем я не мог
придумать ничего более оригинального.
- Ну что ж, раз мальчик вернулся, то надо принять его в наш дружный
коллектив, - редкие черные волосики над верхней губой Ворона находились в
непрестанном движении, - А так как мальчик отдыхал дома вместо того, чтобы

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIP НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ



Док. 117060
Опублик.: 19.12.01
Число обращений: 0


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``