Глава Минздрава допустила введение четырехдневной рабочей недели в России
ВРЕМЯ ЗВЕРЯ Назад
ВРЕМЯ ЗВЕРЯ

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Антон Фарб.
Время Зверя


Сорyright (с) Антон Фарб
URL: httр://аfаrb.nm.ru
Е-mаil: аntоn@imf.zt.uа
Разрешается распространение только на некоммерческой основе
при условии сохранения целостности и неизменности текста.


Антон Фарб, `Время Зверя`, повесть.


Антон ФАРБ

ВРЕМЯ ЗВЕРЯ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

    Следы были совсем свежие. Ахабьев присел на корточки, отложил палку
в сторону и обвел кончиками пальцев глубокие отпечатки в сырой после
ночного дождя земле. Каждый след имел около десяти сантиметров в диаметре,
а расстояние между ними превышало метр.
    Сомнений не оставалось. Здесь прошел Зверь.
    Ахабьев выпрямился и подышал на озябшие ладони. Потом сунул руки в
карманы штормовки и поднял голову к небу.
    Холодное осеннее небо со свинцовым равнодушием нависало над
высокими верхушками корабельных сосен. В лесу стояла прозрачная, хрупкая
тишина, чуть подернутая тающим утренним туманом. Ахабьев прикрыл глаза и
подумал - уже скоро. Очень скоро. На этой неделе.
    Он опустил голову и снова взглянул на следы. Уверенные, наглые
отпечатки лап Зверя. Зверь не петлял и не пытался запутать охотника. Зверь
бросал вызов.
    Что ж, тем лучше, решил Ахабьев. Тем проще и мне, и ему. Тем скорее
все кончится... Он почувствовал спокойную уверенность в своих силах. Я не
могу проиграть, сказал он себе. Я просто не имею права на поражение - ведь
другого шанса может и не быть.
    Но теперь пора возвращаться. Уже рассвело. Зверя надо искать ночью,
не сейчас. Да и не готов я пока к встрече. Ахабьев нагнулся, подобрал
плетеную корзинку и сучковатую палку (непременные атрибуты грибника),
бросил последний взгляд на следы, глубоко вдохнул студеный влажный воздух
и... замер, боясь пошевелиться.
    Где-то далеко-далеко, на самом пределе слышимости сухо треснул
выстрел. А вслед за ним раздалось жалобное поскуливание.
    Сердце оборвалось в груди.
    - Нет, - прошептал он помертвевшими губами. - Нет. Этого не может
быть.
    Снова треск, и поскуливание оборвалось.
    Ахабьева прошиб пот. Скулы свело судорогой. От обиды к горлу
подкатил тугой ком. На виске запульсировала жилка...
    Возьми себя в руки, приказал он. Соберись. Убей в себе эмоции. Ты
еще ничего не знаешь. Ты можешь только догадываться. И уже начинаешь
паниковать.
    Ты же охотник, черт тебя подери!
    Эта мысль успокоила. Он резко выдохнул и заставил себя думать
спокойно. Стреляли в Сосновке - больше негде; это раз. Стреляли из
пистолета, это ясно по отрывистому и короткому звуку - это два. Стреляли не
в человека, люди не скулят...
    А в кого?
    Это не мог быть Зверь. Просто не мог. Уже ведь утро, так?
    Ехидный голосок в глубине сознания посоветовал Ахабьеву не стоять
истуканом на одном месте, а сходить и разузнать все самому. В кого могут
стрелять из пистолета в полвосьмого утра в дачном поселке Сосновка? Давай,
охотник, шевели ногами. Тебя ноги кормят...
    Но всю дорогу назад, пока Ахабьев тщетно пытался не срываться на
бег, в голове его раненой птицей яростно билась пугающе привычная мысль.
    Убитый, кем бы он ни был - не Зверь. Зверя не могли застрелить из
пистолета. Это было бы неправильно. Никто не мог убить Зверя. Никто.
    Кроме меня.


х х х

    `Почему я?
    Каждый из нас задавал себе этот вопрос. Мой отец, дед, прадед...
Все мы хоть раз в жизни терзались неразрешимой загадкой. Проклятие ли
тяготеет над родом Ахабьевых или же судьба наша - есть дар Божий?
Избранники ли мы Господни или жертвы неумолимой Судьбы?
    И главное - почему мы?
    Но сколько бы раз не звучал этот вопрос в наших израненных душах,
от предназначения не бежал никто. Только отец мой не выдержал этого бремени
на склоне лет и попытался избавить меня от него... Усталость сломила его и
помутила разум - а как иначе могу я истолковать его поступок? Ведь он знал
ответ!
    Как знали его деды и прадеды наши... Знаю ответ и я. И ты, Володя,
тоже когда-нибудь поймешь.
    Ведь если не мы - то кто?`

Из дневников Аркадия Матвеевича Ахабьева,
унтер-егермейстера Его Императорского Величества.


х х х

    Когда Ахабьев добрался до поселка, `Скорая` уже собиралась уезжать.
Деловитый санитар в ватнике поверх халата и маленькой белой шапочке
энергично захлопнул заднюю дверцу и потрепал по плечу милиционера,
прислонившегося к борту машины. Милиционер неуверенно кивнул и осторожно
отошел в сторонку. Его покачивало. Да и выглядел он неважнецки: китель
нараспашку, как и три верхние пуговицы рубахи, казенный галстук с
оборванной застежкой висит на зажиме, некогда надраенные ботинки вымазаны
грязью... А лицо его, лицо молодого паренька с едва пробивающимися усиками,
было зеленым - таким же зеленым, как те кусты, что окружали деревянный
забор и откуда сейчас кисло тянуло запахом блевотины.
    Ахабьев огляделся. `Скорая` и два милицейских `уазика` стояли около
забора, окружавшего единственный новострой в Сосновке - двухэтажный
коттедж, куда время от времени приезжал отдыхать некий бритоголовый
бизнесмен из `новых русских`. Ворота высоченного, под два метра, забора
были закрыты, и Ахабьев подошел поближе, чтобы заглянуть в калитку.
Милиционеру по долгу службы полагалось отгонять зевак, но ему сейчас было
не до службы - паренька снова потянуло блевать.
    В наполовину приоткрытую калитку Ахабьев смог рассмотреть коттедж -
мечту нувориша с пристроенным гаражом, бассейном во дворе и
пуленепробиваемым окном во всю стену. Окно это было заляпано изнутри чем-то
темным и густым, словно об него разбили банку вишневого варенья. Ахабьев не
успел рассмотреть, чем именно, так как обзор ему загородил необъятный
пивной живот сержанта милиции, выходящего через калитку. Помимо живота, у
сержанта были роскошные усы, нахмуренные брови и очень грозный вид. Правда,
рука его, застегивающая клапан кобуры, предательски дрожала. Сержант молча
отстранил Ахабьева и направился к `уазику`.
    Вслед за сержантом появился немолодой мужчина в штатском, который
судорожно курил, делая самоубийственно глубокие затяжки, и постоянно
щурился от табачного дыма. Этот сразу взял быка за рога.
    - Вы кто? - спросил он у Ахабьева.
    - П-простите? - чуть запинаясь, переспросил тот.
    - Кто вы такой? - нетерпеливо повторил мужчина и полез в карман за
удостоверением. - Я - следователь Синяев, - сказал он, сунув `корочки` под
нос Ахабьеву. - А вы?
    - Ахабьев, Олег Николаевич. Сосед...
    - Вы хорошо знали владельца этой дачи?
    - Н-не очень... То есть, совсем не знал. Видел, как он приезжал на
джипе, - пожал плечами Ахабьев. - А что, собственно?..
    - Несчастный случай, - сказал следователь и махнул рукой водителю
`Скорой`: - Поезжай!
    `Скорая` фыркнула мотором, выбросила из-под колес волну грязи и
медленно вырулила на дорогу.
    - А... серьезный? Несчастный случай серьезный? - уточнил Ахабьев.
    - Очень, - мрачно ответил следователь. - С фатальным исходом. Два
трупа.
    - О, Господи... Но... Как же так? Что там произошло?
    - Глупость произошла. Собачка у них была - у хозяев этой дачи.
Милая такая собачка. Сторожевая. Ротвейлер. - Следователь прикурил от
окурка новую сигарету. - Добродушный песик с инстинктами убийцы. Модная
игрушка... Они его забыли на цепь посадить. Или накормить забыли. А может,
он просто взбесился... Короче, порвал он их. И парня этого бритоголового, и
девку его. Загрыз насмерть. Так, что и трупы не опознать... И как назло -
никаких документов в доме!
    - Боже мой... - тихо ужаснулся Ахабьев. - Боже мой...
    Следователь подозрительно на него покосился, и Ахабьев решил не
переигрывать. Хватит и двух `боже мой`.
    - Что у вас тут за поселок такой? - зло спросил следователь. - С
утра пораньше - два выстрела, три машины с мигалками, трупы на носилках
таскают - и хоть бы кто нос высунул. Сонное царство, итить твою... Сержант,
пройдись по домам! - скомандовал он.
    - Так ведь осень, - робко пояснил Ахабьев. - Нет никого. Почти все
дачи пустуют. Разъехались дачники...
    - А кстати... Вы откуда идете?
    - Из леса. Я по грибы ходил. Вот, - Ахабьев показал корзинку, на
дне которой сиротливо лежали два рыжика, один моховик и с дюжину опят. - Я
часов в шесть ушел...
    - А ночью? Ничего подозрительного не слышали?
    - Ночью я спал. Я вчера вечером приехал, поздно очень. Пять
километров от автобусной остановки пешком шел, в темноте да под дождем.
Устал до чертиков и сразу спать завалился, - честно ответил Ахабьев.
    - Ясненько... - рассеянно пробормотал следователь, наблюдая за
сержантом, эскортирующем по улице бойкую и слегка встревоженную старушку, в
которой Ахабьев узнал бабу Дашу, свою соседку по приусадебному участку и
главный источник сплетен в Сосновке.
    - Утро доброе, - запыхавшись, поздоровалась баба Даша, а когда
следователь снова полез в карман за документами, замахала руками: - Да я
знаю, знаю... Мне сержант ваш все рассказал. Вот горе-то...
    Следователь насупился, сержант виновато пожал плечами, а Ахабьев
спрятал улыбку. Баба Даша владела техникой допроса с пристрастием куда
лучше следователя Синяева.
    - Горе-то какое... Чтоб собака хозяев насмерть закусала... Вот
ужас... - продолжала причитать она.
    - Вы их хорошо знали? - перебил следователь.
    - Хозяев? Только издалека видела... - сообщила баба Даша и вдруг
спохватилась: - А дитятко? Что с дитятком?
    - Каким еще?.. - опешил следователь.
    - Ну когда они летом приезжали, парень этот бритый с женой своей,
так жена его, она вроде в положении была, - охотно разъяснила баба Даша.
    - Не было там ребенка, - убежденно произнес сержант. - Кроватка
детская была, пеленки-распашонки... А ребенка не было. Точно.
    - Виталик! - всплеснула руками бабка при виде угрюмого подростка,
выходящего из калитки. - Ты что здесь делаешь?
    - А это он нас вызвал, - пояснил следователь. - Вот что, мальчик,
ты сейчас иди домой, хорошо?
    Виталик, показавшийся Ахабьеву смутно знакомым, кивнул патлатой
головой и побрел по улице, не обращая внимания на бабу Дашу.
    - Отмороженный какой-то пацан, - сообщил Ахабьеву по секрету
следователь, проводив Виталика взглядом. - Сунулся в калитку, увидел кровь
на окнах, и вместо того, чтоб позвать родителей (будить он их, видите ли,
не захотел!), залез в дом, обошел трупы (ими как раз псина эта обедала!),
нашел мобильник и позвонил нам. Мол, поселок Сосновка не телефонизирован -
так и сказал! - а пешком до трассы идти пять километров... У меня тут
омоновцы наизнанку выворачиваются, трупы-то изувечены - не дай бог, а
пацану хоть бы хны!
    - Простите, - сказал Ахабьев, - я вам больше не нужен?
    - Нет. Вы свободны... Дело-то ясное, - оптимистично заявил
следователь. - Но если что - мы вас вызовем.
    - До свидания, - вежливо сказал Ахабьев и посторонился.
    Трое крепких парней в бронежилетах, держа на отлете автоматы,
кряхтя и ругаясь тащили сквозь калитку набрякший от крови тяжелый
брезентовый куль, из которого торчала передняя лапа и лобастая голова
ротвейлера...


х х х

    `Основным доказательством метафизической природы Зверя я склонен
считать необычайное поведение охотничьих собак. Великолепно тренированные
лайки, гончие, легавые и даже мастифы, почуяв Зверя, принимаются жалобно
скулить, повизгивать и стремятся как можно скорее спрятаться в конуру или
удрать подальше от греха. Такое поведение свойственно скорее комнатным
собачонкам, но никак не охотничьим псам, не раз и не два загонявшим как
волков, так и лосей.
    Эта странность остается для меня необъяснимой и пугающей тайной, но
в одном я теперь твердо уверен - при охоте на Зверя собака человеку не
помощник.`

Из дневников Аркадия Матвеевича Ахабьева,
унтер-егермейстера Его Императорского Величества.


х х х

    Сосновка действительно была очень сонным поселком. Только к девяти
утра немногочисленные дачники покинули свои дома и начали испуганно
обсуждать утренние события, собираясь на лавочках у заборов. Основным
источником информации служила, разумеется, баба Даша, а главными предметами
обсуждения - ротвейлер-людоед и героический мальчик Виталик, чуть ли не
собственноручно укротивший опасного хищника.
    Ахабьев уклонился от почетной роли очевидца и не стал принимать
участия в оханьи и аханьи по поводу кровавого месива, украшавшего окна
шикарного коттеджа. Ахабьев решил вообще не выходить на улицу. Он уселся у
окна, отодвинул занавеску и начал наблюдать.
    Спустя десять минут, когда история успела обрасти леденящими душу
подробностями, Ахабьев поймал себя на том, что уже не вслушивается в
пустопорожний бабий треп. Он вспоминал тот испуг, охвативший его в лесу при
мысли, что Зверя могли убить.
    Это был приступ самой настоящей паники, очень неожиданный и
совершенно не свойственный спокойному и выдержанному Ахабьеву. Теперь
удивлялся самому себе: неужели ему так уж необходимо убить Зверя лично,
своими руками? Откуда эта непонятная ревность и жажда... мести?
    Да, мести. Именно мести. И не ревность, а одержимость. Та самая
одержимость, что заменила собой вспыхнувшую шесть лет назад ярость -
вспыхнувшую и выгоревшую дотла... Теперь уже не азарт и ослепляющая
ненависть тянула Ахабьева в лес. Впрочем, и хладнокровной расчетливости не
осталось места в его душе... Я стал маньяком, подумалось ему. Маньяком, чей
ритм жизни зависит от фазы луны. Маньяком, который и живет-то лишь ради
убийства Зверя... И раз за разом терпит неудачу. Снова и снова допускает
ошибку и позволяет Зверю уйти.
    В этот раз ошибки быть не должно. В этот раз Ахабьев был твердо
намерен сделать все правильно. Чтобы этот раз стал последним.
    Поэтому надо все время быть начеку, сказал себе он. Никогда не
расслабляться. Всегда следить за своей спиной. Не упускать ни малейшей
детали. Продумывать все на десять шагов вперед. И тогда...
    Что - тогда? Зверь уже опередил его. Зверь нанес первый удар этой
ночью. И Ахабьев ничем не смог ему помешать.
    Но ведь это только первый удар. Будут и другие. И моя задача - их
предотвратить; или же, по крайней мере, использовать для своих целей.
Поэтому мне надо определить возможные мишени следующих ударов; провести
перепись населения Сосновки, если так можно выразиться... Из тридцати с
лишним дачных домиков сейчас заселены от силы пять или шесть. Обитателей ты
знаешь только в лицо, в гостях у них не бывал в силу замкнутости своего
характера, с планировками их домов и огородов не знаком вовсе, а крепость
заборов оценивал на глазок. Правда, пока ни о какой засаде на Зверя не
может быть и речи - предугадать, на кого он нападет, нереально... Слишком
много фигур на доске.
    Но с соседями познакомиться все-таки надо. Это может пригодиться.
Еще необходимо разузнать, кто из дачников имеет мобильный телефон или
автомобиль. А еще...
    Стоп, сказал себе Ахабьев. Это все - потом.
    Сначала - оружие.


х х х

    `...В общем, Олежка, не повезло тебе с родителем. Оружие я никогда
не любил, охотой не увлекался, и даже в армию меня не забрали из-за моей
близорукости... Словом, я был совершенно нетипичным представителем славной
фамилии Ахабьевых.
    По выражению твоего прадеда Аркадия Матвеевича, я решил убежать от
своей судьбы. Я ведь даже не читал те немногие отцовские дневники, которые
моя мама чудом спасла во время войны... Я просто ничего не знал о своей
судьбе.
    А судьбе на это было наплевать. Незнание законов фатума не
освобождает от наказания за попытку уклонения от их исполнения.
    Я не буду подробно описывать, как рухнула и разбилась вдребезги моя
прежняя жизнь; как я узнал, кем были мой отец и дед; как все перевернулось
с ног на голову, и я, мирный и (скажем прямо) слабовольный учитель средней
школы, превратился в беспощадного Охотника и борца с потусторонним злом...
    Об одном я хочу тебя предупредить, Олежка: не беги от судьбы. Не
надо. Даже не пробуй. Ты сейчас еще совсем крохотный человечек, и мне
больно и страшно думать, какая жизнь тебе уготована - но я заклинаю тебя:
не беги от нее. Это твоя жизнь - проживи ее достойно.
    Вот только мне нечего тебе завещать, кроме этих тетрадей и
доставшегося мне по наследству оружия...`

Из дневников Николая Владимировича Ахабьева,
учителя биологии.


х х х

    В силу специфики своей профессии Ахабьев мог раздобыть любое
огнестрельное оружие, от автомата Калашникова или снайперской винтовки до
противотанкового гранатомета или ручного зенитного комплекса. О всяких там
пистолетах, помповых полуавтоматах или нарезных охотничьих карабинах можно
было и не вспоминать...
    Но Ахабьев хотел все сделать правильно.
    Он вытащил из-под кровати большую нейлоновую спортивную сумку,
расстегнул молнию и извлек на божий свет три перетянутых бечевкой холщовых
свертка. Еще он выложил на стол пачку толстых тетрадей с обтрепанными
переплетами и пожелтевшими от времени страницами, приплюснутую армейскую
флягу с облупившейся у горлышка зеленой краской, охотничий нож, картонные
коробки с патронами, два тяжелых ржавых капкана с мощными пружинами и
похожий на несессер набор для чистки оружия.
    Капканы он сразу отодвинул в сторону, подтянул к себе свертки и
принялся развязывать бечевку, аккуратно разворачивая промасленный холст. В
первом свертке лежал пистолет `ТТ`, когда-то воронено-черный, а теперь
вытертый до матово-серого стального блеска. На левой щечке рукояти, как раз
над пятиконечной звездой, была привинчена латунная табличка с едва
различимой надписью `Капитану Ахабьеву за проявленное мужество и героизм.
1934 г., Даль.-Вост. Воен. Округ`.
    Второй сверток, побольше и потяжелее, хранил в себе обрез
двуствольного охотничьего ружья `Вестли-Ричардс`. В недавнем прошлом ружье
это (штучной работы и высшего разбора), доставшееся Ахабьеву от прадеда,
было предметом черной зависти всех членов охотничьего клуба `Акелла`. С
накладками из чистого серебра и ложем из полированного ореха оно выглядело
как музейный экспонат, но, несмотря на клеймо с цифрами `1898`, по точности
и кучности боя оставляло далеко позади всяческие `Моссберги`, `Ремингтоны`
и `Зауэры`... Это ружье передавалось в роду Ахабьевых из поколения в
поколение и было чем-то вроде фамильной реликвии, тщательно сберегаемой и
хранимой для потомков.
    Шесть лет назад Ахабьеву стали глубоко безразличны все семейные
традиции. То, что он сделал с ружьем, заставило бы его прадеда
перевернуться в гробу. Стволы дамасской стали были укорочены до самого
ложа, приклад безжалостно отпилен, а все серебряные накладки нашли куда
более рациональное применение...
    Третий сверток Ахабьев разворачивать не стал, взявшись вместо этого
за коробки с патронами.
    Красные картонные цилиндрики двенадцатого калибра он набивал сам,
собственноручно отмеряя черный порох и взвешивая меркой крупную волчью
картечь, поэтому сейчас он ограничился поверхностным осмотром капсюлей и
пыжей. В этих патронах он был уверен.
    С пистолетными было хуже. `ТТ` до сих пор оставался излюбленным
инструментом бандитских разборок, и достать для него `маслят` было делом
несложным и недорогим, но Ахабьева они бы не устроили. Патроны надо было
делать на заказ... Это влетело ему в копеечку, и платить пришлось не
столько за работу или материал, сколько за молчание оружейника.
    Ахабьев вскрыл прямоугольную коробку с надписью на крышке
`Пистолетные патроны калибра 7,62 мм`, внутри которой из гнезд картонной
решетки, похожей на пчелиные соты, торчали донышки патронов, подцепил
ногтем фланец одного из них, вытащил и покрутил его в пальцах. На первый
взгляд - все нормально, патрон как патрон; подвести не должен. Да и
оружейник был надежный, опытный, не какой-то там кустарь... Но
стопроцентной уверенности, что патрон выстрелит, у Ахабьева не было.
Все-таки самоделка, а не фабричное производство.
    Он поднес патрон к свету и, прищурив один глаз, посмотрел на пулю.
В отличие от тускло-желтой биметаллической гильзы, пуля ярко сверкала в
лучах холодного осеннего солнца, пробивающегося сквозь занавеску.
    Пуля была серебряная.


х х х

    `Несомненное родство блеска серебра и лунного света, оказывающего
неоспоримое влияние на жизненные циклы Зверя, является, на мой взгляд,
первопричиной той странной уязвимости к этому металлу, что так часто
приписывается оборотням и прочим потусторонним существам во многочисленных
сказках, легендах и преданиях.
    Конечно, нельзя абсолютно всерьез воспринимать те страшные истории
об упырях и живых покойниках, которые почему-то вошли в моду в конце нашего
просвещенного девятнадцатого века - все эти плоды досужего вымысла
литераторов вроде Брэма Стокера или Проспера Мериме, тщащихся развлечь или
напугать скучающего читателя. Однако, легенды о волкодлаках, вервольфах,
кицунэ, лу-гару, ликантропосах, лобисонах и капианго слишком распространены
среди народов всего мира, от Германии и Франции до Японии и Абиссинии,
чтобы от них можно было просто отмахнуться. Трудно судить, насколько близки
они к тому, что мне известно о природе Зверя - ведь известно мне крайне
мало. Я даже не знаю точно, является ли Зверь оборотнем; и если да, то
какова его первичная сущность: человек ли он, способный обернуться
хищником, или наоборот?
    Впрочем, еще в 1486 году доминиканцы Яков Шпренгер и Генрих Крамер
в своем `Маllеus Маlеfiсаrum` (часть I, вопрос Х) утверждали, что ни один
человек не способен превратиться в волка, но с помощью колдовства может
вызвать иллюзию такого превращения. И действительно, гипнотизм (или
месмеризм, иногда называемый так по имени Франца Месмера), с точки зрения
современного образованного человека кажется более убедительным объяснением
необъяснимого, нежели влияние полной луны. Но тот, кому довелось хоть
единожды в жизни лицезреть растерзанные Зверем тела людей, предпочтет иметь
под рукой не `Молот Ведьм` или другой плод ума средневековых схоластов, а
надежный револьвер с шестью серебряными пулями...`

Из дневников Аркадия Матвеевича Ахабьева,
унтер-егермейстера Его Императорского Величества.


х х х

    Ахабьев отложил тетрадь на журнальный столик рядом с диваном,
сладко потянулся, зажмурился и потер большими пальцами уголки глаз. Глаза
устали, и каллиграфически правильные, но очень уж мелкие буквы
прадедушкиного почерка начинали сливаться в одну строчку, а многочисленные
`яти` и твердые знаки - вызывать раздражение... Читать расхотелось.
    Из висящих на стене старинных ходиков выскочила кукушка и
простуженным голосом прокуковала один раз. Ахабьев слегка надавил на
глазные яблоки, потом открыл глаза, поморгал, разгоняя туман и цветные
круги, и посмотрел на часы. Половина третьего.
    Время обедать, а он еще и не завтракал. Но есть не хотелось
совершенно. От безделья аппетит пропал, что ли? Он не глядя взбил кулаком
подушку под головой, прикрыл на мгновение глаза и почувствовал, что
соскальзывает в густой и вязкий сон, больше напоминающий некое отупение
души и тела...
    Так дело не пойдет, решил Ахабьев, продирая глаза и усаживаясь на
диване по-турецки. Затем он помотал отяжелевшей головой, разгоняя остатки
сна, свесил ноги на пол, нашарил тапочки и без всякого энтузиазма побрел на
кухню.
    Возня с яичницей и последующее мытье посуды его не прельщали,
открывать консервы тоже было лень, и поэтому он поставил чайник на плиту и
начал сооружать себе бутерброд с колбасой.
    После еды захотелось курить. Ахабьев не вспоминал о сигаретах уже
больше суток, и это было в порядке вещей: охота всегда отбивала у него тягу
к никотину, но сейчас его потянуло выйти на улицу и постоять минут пять под
открытым небом, ничего не делая и ни о чем не думая... Сигарета была лучшим
поводом для вечерней медитации.
    В ноябре темнеет рано, и когда Ахабьев, накинув на плечи куртку,
вышел на крыльцо, над Сосновкой уже сгустились серые сумерки. Ахабьев
поплотнее запахнул куртку, спасаясь от пронизывающего ветра, закурил,
несколько раз с отвращением затянувшись табачным дымом, затем выбросил
сигарету и стал считать светящиеся окошки.
    Вон в том большом двухэтажном доме живет мальчик Виталик (Ахабьев
наконец-то вспомнил, где он его видел). Живет он там папой и папиной новой
женой, слишком юной, чтобы быть мамой Виталика. А приезжали они обычно в
Сосновку на белой `Ниве`, которая сейчас, должно быть, стоит в гараже,
примыкающем к дому... Телефона у них нет, и это хорошо.
    А вон та обветшалая дача с мансардой принадлежит одинокой женщине
бальзаковского возраста, то ли вдове, то ли старой деве. Зовут ее, кажется,
Елизавета Ивановна, и мансарду она сдает в наем. Правда, сейчас там темно,
но Ахабьев вспомнил, что в обсуждении утренних событий принимал участие
некий субтильный старичок - наверняка постоялец из мансарды. Кто таков, как
давно и зачем он там живет можно будет выяснить у бабы Даши.
    У нее, кстати, сейчас тоже все окна темные. Электричество бережет
старушка. Или по гостям шляется, чаи гоняет и сплетничает обо всем
понемножку.
    Холод начинал пробирать до костей, и пора было возвращаться в дом,
но Ахабьев медлил. Что-то было не так. Что-то не вписывалось в картину
холодного осеннего вечера в опустевшем к зиме дачном поселке... Что-то
здесь было чужеродным и непривычным.
    Музыка, вдруг понял Ахабьев. Где-то играла музыка. Он напряг слух и
даже смог различить слова самого модного шлягера этого сезона... Мальчик
Виталик оказался меломаном? Нет. Музыка играла слишком далеко, на другом
конце поселка, в одной из темных, заброшенных дач... Ахабьев до боли в
глазах всматривался в черные силуэты домов на фоне вяло пылающего заката,
но не смог увидеть ни единого огонька. Значит, меломан сидит в потемках...
Странно.
    Ахабьев вернулся в дом, разложил диван и достал плед. Надо было
вздремнуть перед ночной вылазкой... Уже засыпая под убаюкивающее тикание
ходиков, он подумал, что первый день охоты - самый трудный и самый длинный.
Но и он когда-нибудь кончается...

ДЕНЬ ВТОРОЙ

    - Я хочу с вами! - упрямо заявил Виталик и поджал нижнюю губу.
    - Виталий! - чуть повысил голос его отец. - Ты ведешь себя как
ребенок! Прекрати. Лучше иди домой и скажи Кире, что я вернусь после обеда.
    - Ничего я ей говорить не буду. Почему мне нельзя с вами? -
набычившись, спросил Виталик, глядя почему-то на Ахабьева.
    Настырный волчонок! - подумал Ахабьев, безуспешно стараясь подавить
зевок.
    - Виталий, немедленно иди домой. Мы не на прогулку собрались! -
проявил неуступчивость его отец.
    Ахабьев опять попытался вспомнить, как же его (отца Виталика)
зовут, и опять не смог. Черт, неудобно получается... Мы же знакомы. Он меня
по имени-отчеству величает, а я его буду звать `эй, вы!`? Черт... Я ведь
точно помню, что нас знакомили... Он еще профессором представился. А имя -
как вылетело!
    Ясность внесла старая дева Елизавета Ивановна.
    - Валентин Дмитриевич! - обратилась она к отцу Виталика. - Я вот
тут принесла его лекарства... В общем, я подумала... Знаете, на всякий
случай... Вдруг - что! А тут валидол и клофелин, у него же и с давлением
плохо...
    - Елизавета Ивановна! - сказал Валентин Дмитриевич, принимая
пузырьки с таблетками. - Успокойтесь, пожалуйста. Все будет нормально. Мы
обязательно найдем вашего Максима Платоновича, и ничего страшного не
случится!
    - Ох... Я ведь так волнуюсь... И вас переполошила... Вы уж
извините...
    Ахабьеву стало скучно. Он начал бесцеремонно изучать нездоровые
желтые круги под глазами Елизаветы Ивановны и еще раз убедился в том, что
она не спала всю ночь. Свет в окнах ее дачи горел и когда Ахабьев уходил на
охоту (это было чуть позже полуночи), и когда возвращался (еще затемно,
часов в семь утра).
    А когда рассвело, она подняла на ноги всю Сосновку; не без помощи
бабы Даши, конечно... Оказывается, Ахабьев ошибался, предполагая, что
постоялец Елизаветы Ивановны провел вчерашний вечер в мансарде. Напротив:
влекомый жаждой знаний, пожилой пенсионер Максим Платонович Кузьмин еще
вчерашним днем отправился на прогулку в лес, а вернее - в какую-то
заброшенную деревеньку километрах в десяти от Сосновки. Отправился, и не
вернулся. Елизавета Ивановна мужественно прождала его до утра, а потом
побежала к бабе Даше. Совместными усилиями две женщины разбудили всех
дачников, собрали их возле домика Елизаветы Ивановны, построили, объяснили
боевую задачу, и делегировали Ахабьева вместе с Валентином Дмитриевичем в
поисковую экспедицию.
    Сейчас Елизавету Ивановну мучило чувство вины перед отчаянно
зевающим Ахабьевым и невинно разбуженным Валентином Дмитриевичем.
    - ...и не спорь со мной! Все! Разговор окончен, - сказал отец
Виталика и повернулся к Ахабьеву: - Пойдемте, Олег Николаевич?
    Ахабьев кивнул и они зашагали к лесу.
    - Вам доводилось бывать в той деревеньке? - осведомился Валентин
Дмитриевич.
    - Нет, - коротко ответил Ахабьев.
    - Я слышал, там довольно жутко. Никто не живет уже лет двадцать,
дома заколочены... Сами знаете, как бывает: молодежь уехала, старики
умерли... И чего этого пенсионера туда понесло?!
    Вопрос был явно риторическим, и Ахабьев вместо ответа опять зевнул,
да так, что едва не вывихнул челюсть. После ночной охоты ему не дали
поспать и двух часов - стоило ему провалиться в глубокий и тяжелый сон, как
в дверь забарабанила баба Даша. Но нет худа без добра: на стихийном
митинге, посвященном спасению Максима Платоновича, Ахабьев воочию увидел
ночных меломанов, слушавших музыку в темноте. Худой и нескладный парень лет
двадцати, и симпатичная, но какая-то бесцветная девчонка того же возраста.
Со слов бабы Даши молодят звали Гена и Зоя, и в Сосновке они проводили
медовый месяц...
    - Он всегда у вас такой ершистый? - невпопад спросил Ахабьев, когда
пауза слишком затянулась.
    - Виталик? Что вы! Он был добрейшим ребенком! Просто сейчас у него
переходный возраст, да и... Сами понимаете, ему трудно принять Киру. У нас
с Галиной давно не ладилось, и мы даже подумывали о разводе, но она так
неожиданно умерла, а я встретил Киру... Она была лаборанткой на моей
кафедре. Виталик наш брак не одобрил, и с Кирой общего языка найти не
смог...
    Я сам напросился, подумал Ахабьев. Вызвал его на откровенность, а
зачем? Какое мне дело до его семейных проблем... Мораль: не надо задавать
бестактные вопросы.
    - Между прочим, - сменил тему разговора Валентин Дмитриевич, -
здесь когда-то была знатная охота. Зверья было немерянно. Тут даже
неподалеку сохранился охотничий домик, еще с царских времен. Потом его наши
партийные бонзы его отреставрировали и приезжали сюда пострелять волков и
лосей. Вот всех и перестреляли... Я сам охотой не увлекаюсь, но мне
знакомые рассказывали, что домик этот до сих пор стоит в лесу... Я вот
думаю - может, этот Максим Платонович туда забрался?
    - Может, и туда, - кивнул Ахабьев.
    - А как же мы его искать будем? В деревню хоть тропинка ведет, да и
та кустами заросла, - проворчал Валентин Дмитриевич, отцепляя колючие ветки
от полы своего модного плаща, - а домик этот где?
    Ахабьев пожал плечами. Информация об охотничьем домике была
интересной, и он принял ее к сведению, но сейчас он был уверен, что искать
домик им не придется.
    Он почему-то твердо знал, что они найдут Максима Платоновича в
заброшенной деревне.


х х х

    `Ты их, Князь, словно нюхом чуешь!` - как любил говаривать мой
непосредственный начальник товарищ Люшков, когда я брал на границе
очередную шайку китайских контрабандистов. Князем он меня величал из-за
моего знатного происхождения - как-никак, а батя мой был голубых кровей
холуй, самому царю прислуживавший...
    А насчет нюха Люшков не так уж и ошибался. Я их и вправду чуял. Ну,
не по запаху, конечно, но уж если я за кем охочусь - то поймаю обязательно!
Как писал мой папаша, ссылаясь на дедулю, тут все дело в метафизической
связи между охотником и Зверем, которая возникает не иначе как с
благословения господня, ибо бог стремится уравнять шансы своего верного
раба-охотника и исчадия ада, Зверем прозываемого...
    Ну не бред? И я, советский офицер и коммунист, должен в это верить?
А что прикажете делать... Как еще объяснить то, что происходит со мной во
время охоты? А ведь как-то объяснить надо... Вот и попробуем. По порядку.
Что такого странного со мной случается:
    1) Курить бросаю непроизвольно. О папиросах могу забыть на неделю,
а то и на две, и это при том, что меньше пачки в день я обычно не
выкуриваю... Объясняется очень просто - нервное напряжение и хронический
недосып. Организм истощается и отвергает табак. Шаткая гипотеза, но все же
лучше, чем божья воля!
    2) Все чувства усиливаются. Во время охоты могу расслышать шепот
метров за сто. Выстрел - за пять километров. Зрение тоже обостряется. В
темноте видеть лучше начинаю. Обоняние опять же... Что тут можно
предположить с точки зрения современной науки? Только мобилизацию скрытых
резервов человеческого организма.
    3) И наконец, самое главное и непонятное. Интуиция. Или даже не
интуиция, а... ясновидение, что ли? Оно ведь как бывает: нахлынет на
мгновение, как водой ледяной окатит, словно озарение какое - и я все
наперед знаю. Правда, с контрабандистами это не срабатывает, а вот со
Зверем... Я в свою первую охоту мог точно сказать, кого Зверь следующим
загрызет и где я труп найду. Правда, не очень это мне и помогло... Но факт
есть факт. Провидцем становлюсь, елки-палки! И вот как это можно
растолковать с позиций диалектического материализма? То-то и оно, что
никак...`

Из дневников Владимира Аркадьевича Ахабьева,
капитана НКВД.


х х х

    Запах здесь стоял нехороший, гнилостно-затхлый, и сыростью тянуло
от черных, вросших в землю домишек с заколоченными дверями и окнами.
Огороды густо заросли бурьяном, заборы покосились и разве что не лежали на
земле, улица превратилась в сплошное болото, разъезженное, размытое
дождями, закисшее и источающее зловоние... Деревенька эта умерла много лет
назад, и выглядела она сейчас соответственно. Как и должен выглядеть
разлагающийся труп.
    Не было здесь никакого движения, все замерло, окаменело, как на
фотографии, черно-белой и пожелтевшей от старости фотографии с
потрескавшимися краями - затертой, залапанной, выгоревшей и замызганной
грязью фотокарточке.
    А еще здесь было очень тихо: не было птиц, не шуршал ветер в кронах
деревьев-скелетов, не скрипели оборванными петлями ставни и калитки, не
лаяли собаки... Да и откуда здесь взяться собакам? - подумал Ахабьев чуть
удивленно. Отчего я вообще вспомнил о собаках?
    - Это что ж нам теперь - все дома обшаривать? - чуть растерянно
сказал Валентин Дмитриевич. - А если, неровен час, крыша рухнет? Зашибет
ведь... Тут же сгнило все давно. Вон какие дыры! И чего его сюда понесло?
О-хо-хо... Ну что ж, Олег Николаевич, вы берите себе левую сторону улицы, а
я по правой пройдусь. Небось, дрыхнет старикан где-нибудь, а мы его ищи.
    Искать не пришлось. Максим Платонович Кузьмин лежал на земле в
самом конце улицы. Маленький, нелепый, жалкий в своем распахнутом
стареньком пальто и кургузом пиджачке с оборванными пуговицами; левой рукой
он стискивал грудь сквозь тонкую ситцевую рубашку, а скрюченными пальцами
правой - комкал холодную грязь. Его тонкие, похожие на паутину седые волосы
были растрепаны, а на землисто-сером лице ярким пятном выделялись
синевато-белые губы. Глаза его были закрыты, и не просто закрыты, а
зажмурены, крепко-накрепко сжаты, до судороги, так, что все лицо перекосила
гримаса напряжения, и губы кривились в безмолвном крике...
    Он был мертв. И мертв уже давно. Смерть наступила чуть меньше суток
назад, определил Ахабьев на глазок. Выходит, пока я всю ночь искал Зверя в
лесу, Зверь выслеживал этого безобидного старичка... И выследил. Только
убить не сумел. У старичка было слабое сердце. А падаль Зверь не ест.
    Что ж, сойдет за смерть от естественных причин. В конце концов, что
может быть естественнее смерти от инфаркта?
    - Вот черт... - пробормотал Валентин Дмитриевич, увидев труп и
слегка побледнев. - Вот надо же... Черт побери... И что теперь делать? Как
же мы его понесем? Машина же сюда не доедет... Летом бы доехала, а
сейчас... Надо бы носилки соорудить. Ну не бросать же его здесь, верно? А
потом... Черт, и телефона-то у нас в Сосновке нет. Придется ехать в город
за `скорой`. И милицию тоже надо вызвать...
    Как же он спокоен, удивился Ахабьев. Как же он хладнокровен и
рассудителен! Уравновешен и равнодушен... И все, что его волнует - так это
непредвиденные заботы и необходимость ехать в город. Смерть человека для
него - всего лишь источник проблем. Не более.
    Не от того ли, что это он его убил? Ахабьев мысленно улыбнулся
своей мнительности. Лет десять назад он бы точно заподозрил Валентина
Дмитриевича в ликантропии. И принял бы все необходимые меры. Несмотря на
предостережения отца.
    А потом мне пришлось бы принять все необходимые меры в отношении
самого себя, подумал он. Ведь приди я сюда один, спрятал бы труп в погребе
одного из домов, а Елизавете Ивановне сказал бы, что ничего не нашел. И
всего делов...


х х х

    `Моя первая охота скорее напоминала детектив Агаты Кристи. Я не так
пытался выследить Зверя, как угадать, кто из моих соседей по туристическому
кемпингу неподалеку от славного болгарского города Тырговиште (забавно, как
далеко порой приходится забраться, чтобы понять кто ты такой на самом
деле!) и есть хитрый и коварный оборотень... Наверно, это атмосфера мистики
и ужаса, окружавшая наше семейное ремесло, превратила меня в параноика и
заставила забыть элементарные правила поведения животных.
    Хищник никогда не охотится возле своего логова. Оборотень никогда
не станет жить среди тех, кого он собирается убить. Это слишком рискованно.
А Зверь лишен жалости и милосердия, но не ума!
    К тому же, как я подозреваю, Зверю вовсе необязательно
подкрадываться к своим жертвам. Об этом нет упоминаний в дневниках наших
предков (по крайней мере, в тех, что я читал), но я почти убежден в том,
что Зверь может приманивать к себе людей...
    Но это - тема для отдельного разговора. А пока я хочу дать тебе
совет, Олег: не повторяй моей ошибки. Не подозревай тех, кого ты знаешь.
Выслеживай Зверя, а не людей! А впрочем... Боюсь, что это та ошибка,
которую ты совершишь непременно. Ведь никакие отеческие советы не заменят
практического опыта. Главное - чтобы ты вовремя понял, в чем была твоя
ошибка.
    Главное - чтобы ты успел остановиться. Не переступил черту...`

Из дневников Николая Владимировича Ахабьева,
учителя биологии.


х х х

    - Еще чаю?
    - Да, спасибо, - ответил Ахабьев почему-то, хотя чаю ему не

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ



Док. 116860
Опублик.: 20.12.01
Число обращений: 2


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``