Экс-депутат рады рассказал о последствиях блокады Крыма для Украины
АЛМАЗНАЯ СВИНКА Назад
АЛМАЗНАЯ СВИНКА

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Г. Каттнер
        Сборник рассказов и повестей
            СОДЕРЖАНИЕ:

Алмазная свинка
Двурукая машина
До скорого!
ЖИЛ-БЫЛ ГНОМ
Железный стандарт
Жилищный вопрос
Исполнение желаний
Котел с неприятностями
Лунный Голливуд
Лучшее время года
МУТАНТ (Мutаnt) /Сборник рассказов/
НАЗОВЕМ ЕГО ДЕМОНОМ
Недреманое око
ПРИЗРАК
ПРОХВЕССОР НАКРЫЛСЯ
ПЧХИ-ХОЛОГИЧЕСКАЯ ВОЙНА
Привет от автора
Работа по способностям
Робот-зазнайка
Сим удостоверяется...
Сплошные неприятности
ТВОНК
Тень на стене
Шок


Г. Каттнер

ПРОХВЕССОР НАКРЫЛСЯ


Мы - Хогбены, других таких нет. Чудак прохвессор из большого
города мог бы это знать, но он разлетелся к нам незванный, так что
теперь, по-моему, пусть пеняет на себя. В кентукки вежливые люди
занимаются своими делами и не суют нос куда их не просят.
Так вот, когда мы шугали братьев Хейли самодельным ружьем (до
сих пор не поймем, как оно стреляет), тогда все и началось - с
Рейфа Хейли, он крутился возле сарая да вынюхивал, чем там пахнет,
в оконце, - норовил поглядеть на крошку Сэма. После Рейф пустил
слух, будто у крошки Сэма три головы или еще кой-что похуже.
Ни единому слову братьев Хейли верить нельзя. Три головы!
Слыханное ли дело, сами посудите? Когда у крошки Сэма всего-навсего
две головы, больше сроду не было.
Вот мы с мамулей смастерили то ружье и задали перцу братьям
Хейли. Я же говорю, мы потом сами в толк не могли взять, как оно
стреляет. Соединили сухие батареи с какими - то катушками, проводами
и прочей дребеденью, и эта штука как нельзя лучше прошила
Рейфа с братьями насквозь.
В вердикте Коронер записал, что смерть братьев Хейли наступила
мгновенно; приехал шериф Эбернати, выпил с нами маисовой водки
и сказал, что у него руки чешутся проучить меня так, чтобы родная
мама не узнала. Я пропустил это мимо ушей. Но, видно, какой-нибудь
чертов янки-репортеришка жареное учуял, потому как вскорости заявился
к нам высокий, толстый, серьезный дядька и ну выспрашивать
всю подноготную.
Наш дядя Лес сидел на крыльце, надвинув шляпу чуть ли не до
самых зубов.
- Убирались бы лучше подобру-поздорову обратно в свой цирк,
господин хороший, - только и сказал он. - Нас Барнум самолично
приглашал и то мы наотрез отказались. Верно, Сонк?
- Точно, - подтвердил я. - Не доверял я финеасу. Он обозвал
крошку Сэма уродом, надо же!
Высокий и важный дядька - прохвессор Томас Гэлбрейт - посмотрел
на меня.
- Сколько тебе лет, сынок? - спросил он.
- Я вам не сынок, - ответил я. - И лет своих не считал.
- На вид тебе не больше восемнадцати, - сказал он, хоть ты и
рослый. Ты не можешь помнить Барнума.
- А вот и помню. Будет вам трепаться. А то как дам в ухо.
- Никакого отношения к цирку я не имею, - продолжал Гэлбрейт. - Я
биогенетик.
Мы давай хохотать. Он вроде бы раскипятился и захотел узнать,
что тут смешного.
- Такого слова и на свете-то нет, - сказала мамуля.
Но тут крошка Сэм зашелся криком. Гэлбрейт побелел как мел и
весь затрясся. Прямо рухнул наземь. Когда мы его подняли, он спросил,
что случилось.
- Это крошка Сэм, - обьяснил я. - Мамуля его успокаивает. Он
уже перестал.
- Это ультразвук, - буркнул прохвессор. - Что такое `крошка
Сэм` - коротковолновый передатчик?
- Крошка Сэм - младенец, - ответил я коротко. - Не смейте его
обзывать всякими именами. А теперь, может, скажете, чего вам нужно?
Он вынул блокнот и стал его перелистывать.
- Я у-ученый, - сказал он. - Наш институт изучает евгенику, и
мы располагаем о вас кое-какими сведениями. Звучали они неправдоподобно.
По теории одного из наших сотрудников, в малокультурных
районах естественная мутация может остаться нераспознанной и... - Он
приостановился и в упор посмотрел на дядю Леса.
- Вы действительно умеете летать? - спросил он.
Ну, об этом-то мы не любим распространяться. Однажды проповедник
дал нам хороший нагоняй. Дядя Лес назюзюкался и взмыл над
горами - до одури напугал охотников на медведей. Да и в библии нет
такого, что людям положено летать. Обычно дядя Лес делает это исподтишка,
когда никто не видит.
Как бы там ни было, дядя Лес надвинул шляпу еще ниже и промычал:
- Это уж вовсе глупо. Человеку летать не дано. Взять хотя бы
эти новомодные выдумки, о которых мне все уши прожужжали: между
нами, они вообще не летают. Просто бредни, вот и все.
Гэлбрейт хлопнул глазами и снова заглянул в блокнот.
- Но тут с чужих слов есть свидетельства о массе необычных
качеств, присущих вашей семье. Умение летать только одно из них. Я
знаю, теоретически это невозможно, если не говорить о самолетах, - но...
- Хватит трепаться!
- В состав мази средневековых ведьм входил аконит, дающий иллюзию
полета, разумеется совершенно субьективную.
- Перестанете вы нудить? - взбешенного дядю Леса прорвало, я
так понимаю - от смущения. Он вскочил, швырнул шляпу на крыльцо и
взлетел. Через минуту стремительно опустился, подхватил свою шляпу
и скорчил рожу прохвессору. Потом опять взлетел и скрылся за
ущельем, мы его долго не видели.
Я тоже взбесился.
- По какому праву вы к нам пристаете? - сказал я. - Дождетесь,
что дядя Лес возьмет пример с папули, а это будет чертовски
неприятно. Мы папулю в глаза не видели, с тех пор как тут крутился
один тип из города. Налоговый инспектор, кажется.
Гэлбрейт ничего не сказал. Вид у него был какой-то растерянный.
Я дал ему выпить, и он спросил про папулю.
- Да папуля где-то здесь, - ответил я. - Только его теперь не
увидишь. Он говорит, что так ему больше нравится.
- Ага, - сказал Гэлбрейт и выпил еще рюмочку.
- О господи. Сколько, говоришь, тебе лет?
- А я про это ничего не говорю.
- Ну, какое воспоминание у тебя самое первое?
- Что толку запоминать? Только голову себе зря забиваешь?
- Фантастика, - сказал Гэлбрейт. - Не ожидал, что отошлю в
институт такой отчет.
- Не нужно нам, чтобы тут лезли всякие, - сказал я. - Уезжайте
отсюда и оставьте нас в покое.
- Но помилуйте! - он выглянул за перила крыльца и заинтересовался
ружьем. - Это еще что?
- Такая штука, - ответил я.
- Что она делает?
- Всякие штуки, - ответил я.
- Угу. Посмотреть можно?
- Пожалуйста, - ответил я. - Да я вам отдам эту хреновину,
только бы вы отсюда уехали.
Он подошел и осмотрел ружье. Папуля встал (он сидел рядом со
мной), велел мне избавиться от чертового янки и вошел в дом. Вернулся
прохвессор.
- Потрясающе! - говорит. - Я кое-что смыслю в электронике, и,
по моему мнению, это нечто выдающееся. Каков принцип действия?
- Чего-чего? - отвечаю. - Она дырки делает.
- Стрелять патронами она никак не может. В казенной части у
нее две линзы вместо... Как, говоришь, она действует?
- Откуда я знаю.
- Это ты сделал?
- Мы с мамулей.
Он давай сыпать вопросами.
- Откуда я знаю, - говорю. - Беда с ружьями в том, что их надо
каждый раз перезаряжать. Вот мы и подумали: смастерим ружье
по-своему, чтобы его никогда не заряжать. И верно, не приходится.
- А ты серьезно обещал мне его подарить?
- Если отстанете.
- Послушай, - сказал он, - просто чудо, что вы, Хогбены, так
долго оставались в тени.
- На том стоим.
- Должно быть, теория мутации верна! Вас надо обследовать.
Это же одно из крупнейших открытий после... - И пошел чесать в том
же духе. Я мало что понял.
В конце концов я решил, что есть только два выхода, а после
слов шерифа Эбернати мне не хотелось убивать, пока шерифов гнев не
остынет. Не люблю скандалов.
- Допустим, я поеду с вами в Нью-Йорк, раз уж вам так хочется, - сказал
я. - Оставите вы мою семью в покое?
Он вроде бы пообещал, правда нехотя. Но все же уступил и забожился:
я пригрозил, что иначе разбужу крошку Сэма. Он-то, конечно,
хотел повидать крошку Сэма, но я обьяснил, что это все равно
без толку. Как ни верти, не может крошка Сэм поехать в Нью-Йорк.
Он лежит в цистерне, без нее ему становится худо.
Вообще, прохвессор остался мною доволен и уехал, когда я пообещал
встретится с ним на утро в городке. Но все же на душе у меня,
по правде сказать, было паскудно. Мне не доводилось еще ночевать
под чужой крышей после той заварушки в старом свете, когда
нам пришлось в темпе уносить ноги.
Мы тогда, помню, переехали в Голландию. Мамуля всегда была
неравнодушна к человеку, который помог нам выбраться из лондона. В
его честь дала имя крошке Сэму. А фамилию того человека я уж позабыл.
Не то Гвинн, не то Стюард, не то Пипин - у меня в голове все
путается, когда я вспоминаю то, что было до войны севера с югом.
Вечер прошел, как всегда, нудно. Папуля, конечно, сидел невидимый,
и мамуля все злилась, подозревая, что он тянет маисовой
больше, чем положено. Но потом сменила гнев на милость и налила
ему настоящего виски. Все наказывали мне вести себя прилично.
- Этот прохвессор ужас до чего умный, - сказала мамуля. - Все
прохвессора такие. Не морочь ему голову. Будь паинькой, а не то я
тебе покажу, где раки зимуют.
- Буду паинькой, мамуля, - ответил я.
Папуля дал мне затрещину, что с его стороны было нечестно:
ведь я то его не мог видеть!
- Это чтобы ты лучше запомнил, - сказал он.
- Мы люди простые, - ворчал дядя Лес. - И нечего прыгать выше
головы, никогда это к добру не приводит.
- Я не пробовал, честно! - сказал я. - Только я так считаю...
- Не наделай бед! - пригрозила мамуля, и тут мы услышали, как
в мезонине дедуля заворочался. Порой дедуля не двигался неделями,
но в тот вечер он был прямо-таки живчик.
Мы, само собой поднялись узнать, чего он хочет. Он заговорил
о прохвессоре.
- Чужак-то, а? - сказал дедуля. - Продувная бестия! Редкостные
губошлепы собрались у моего ложа, когда я сам от старости слабею
разумом! Один Сонк не без хитрости, да и то, прости меня, господи,
дурак дураком.
Я только поерзал на месте и что-то пробормотал, лишь бы не
смотреть дедуле в глаза - я этого не выношу. Но он на меня не обратил
внимания. Все бушевал:
- Значит, ты собрался в этот Нью-Йорк? Кровь Христова, да
разве ты запамятовал, что мы как огня стережемся лондона и Амстердама - да
и Нью-Амстердама - из боязни дознания? Уж не хочешь ли
ты попасть в ярмарочные уроды? Хоть это и не самое страшное.
Дедуля у нас старейший и иногда вставляет в разговор какие-то
допотопные словечки. Наверное, жаргон, к которому привыкнешь в
юности, прилипает на всю жизнь. Одного у дедули не отнимешь: ругается
он лучше всех, кого мне довелось послушать.
- Ерунда, - сказал я. - Я ведь хотел как лучше!
- Так он еще речет супротив, паршивый неслух! - возмутился
дедуля. - Во всем виноват ты, ты и твоя родительница. Это вы пресечению
рода Хейли споспешествовали. Когда б не вы, ученый бы сюда
и не пожаловал.
- Он прохвессор, - сообщил я. - Звать его Томас Гэлбрейт.
- Знаю. Я прочитал его мысли через мозг крошки сэма. Опасный
человек. Все мудрецы опасны. Кроме разве Роджера Бэкона, и того
мне пришлось подкупить, дабы... Не важно. Роджер был незаурядный
человек. Внимайте же: никто из вас да не едет в Нью-Йорк. Стоит
нам только покинуть сию тихую заводь, стоит кому-то нами заинтересоваться - и
мы пропали. Вся их волчья стая вцепится и разорвет
нас в клочья. А твои безрассудные полеты, Лестер, помогут тебе как
мертвому припарки - ты внемлешь?
- Но что же нам делать? - спросила мамуля.
- Да чего там, - сказал папуля. - Я этого прохвессора угомоню.
Спущу в цистерну, и дело с концом.
- И испортишь воду? - взвилась мамуля. - Попробуй только!
- Что за порочное племя вышло из моих чресел? - сказал дедуля, - рассвирепев
окончательно. - Ужли не обещали вы шерифу, что
убийства прекратятся... Хотя бы на ближайшее время? Ужли и слово
Хогбена - ничто? Две святыни пронесли мы сквозь века - нашу тайну
и честь Хогбенов! Посмейте только умертвить этого Гэлбрейта - вы
мне ответите!
Мы все побледнели. Крошка сэм опять проснулся и захныкал.
- Что же теперь делать? - спросил дядя Лес.
- Наша великая тайна должна остаться нерушимой, сказал дедуля. - Поступайте
как знаете, только без убийств. Я тоже обмозгую
сию головоломку.
Тут он, казалось, заснул, хотя точно про него никогда ничего
не знаешь.
На другой день мы встретились с Гэлбрейтом в городке, как и
договорились, но еще раньше я столкнулся на улице с шерифом Эбернати,
который, завидев меня, зло сверкнул глазами.
- Лучше не нарывайся, Сонк, - сказал он. - Помни, я тебя предупреждал.
Очень неудобно получилось.
Как бы там ни было, я увидел Гэлбрейта и рассказал ему, что
дедуля не пускает меня в Нбю-Йорк. Гэлбрейт не очень-то обрадовался,
но понял, что тут уж ничего не поделаешь.
Его номер в отеле был забит научной дребеденью и мог напугать
всякого. Ружье стояло тут же, и Гэлбрейт как будто ничего в нем не
менял. Он стал меня переубеждать.
- Ничего не выйдет, - отрезал я. - Нас от этих гор не оттащишь.
Вчера я брякнул сдуру, никого не спросясь, вот и все.
- Послушай, Сонк, - сказал он. - Я расспрашивал в городке о
Хогбенах, но почти ничего не узнал. Люди здесь скрытные. Но все
равно, их свидетельство было бы только лишним подтверждением. Я не
сомневаюсь, что наши теории верны. Ты и вся твоя семья - мутанты,
вас надо обследовать!
- Никакие мы не мутанты, - ответил я. - Вечно ученые обзывают
нас какими-то кличками. Роджер Бэкон окрестил нас гомункулами,
но...
- Ч т о?! - вскрикнул Гэлбрейт. - Что ты сказал?
- Э... Издольщик один из соседнего графства, - тут же опомнился
я, но видно было, что прохвессора не проведешь он стал расхаживать
по номеру.
- Бесполезно, - сказал он. - Если ты не поедешь в Нью-Йорк, я
попрошу, чтобы институт выслал сюда комиссию. Тебя надо обследовать
во славу науки и ради прогресса человечества.
- Этого еще не хватало, - ответил я. - Воображаю, что получится.
Выставите нас, как уродов, всем на потеху. Крошку Сэма это
убьет. Уезжайте-ка отсюда и оставьте нас в покое.
- Оставить вас в покое? Когда вы умеете создавать такие приборы? - он
махнул рукой в сторону ружья. - Как же оно работает? - спросил
он ни с того ни с сего.
- Да не знаю я... Смастерили, и дело с концом. Послушайте,
прохвессор. Если на нас глазеть понаедут, быть беде. Большой беде.
Так говорит дедуля.
Гэлбрейт стал теребить собственный нос.
- Что ж, допустим... А ответишь мне на кое-какие вопросы,
Сонк?
- Не будет комиссии?
- Посмотрим.
- Нет, сэр. Не стану...
Гэлбрейт набрал побольше воздуху.
- Если ты расскажешь все, что мне нужно, я сохраню ваше местопребывание
в тайне.
- А я-то думал, у вас в институте знают, куда вы поехали.
- А-а, да, - спохватился Гэлбрейт. - Естественно, знают. Но
про вас там ничего не известно.
Он подал мне мысль. Убить его ничего не стоило, но тогда дедуля
стер бы меня в порошек, да и с шерифом приходилось считаться.
Поэтому я сказал: `ладно уж` - и кивнул.
Господи, о чем только этот тип не спрашивал! У меня аж круги
поплыли перед глазами. А он распалялся все больше и больше.
- Сколько лет твоему дедушке?
- Понятия не имею.
- Гомункулы, км... Говоришь, он когда-то был рудокопом?
- Да не он, его отец, - сказал я. - На оловянных копях в Англии.
Только дедуля говорит, что в то время она называлась британия.
На них тогда еще навели колдовскую чуму. Пришлось звать лекарей...
Друнов? Друдов?
- Друидов?
- Во-во. Эти Друиды, дедуля говорит, были лекарями. В общем,
рудокопы мерли как мухи по всему Корнуэллу, и копи пришлось закрыть.
- А что за чума?
Я обьяснил ему, как запомнил из рассказов дедули, и прохвессор
страшно разволновался, пробормотал что-то, насколько я понял,
о радиоактивном излучении. Ужас какую окоЛесицу он нес.
- Искусственная мутация, обусловленная радиоактивностью! - говорит,
а у самого глаза и зубы разгорелись. Твой дед родился мутантом!
Гены и хромосомы перестроились в новую комбинацию. Да ведь
вы, наверно, сверхлюди!
- Нет уж, - возразил я. - Мы Хогбены. Только и всего.
- Доминанта, типичная доминанта. А у тебя вся семья... Э-э...
Со странностями?
- Эй, легче на поворотах! - пригрозил я.
- В смысле - все ли умеют летать?
- Сам-то я еще не умею. Наверно, мы какие-то уроды. Дедуля у
нас - золотая голова. Всегда учил, что нельзя высовываться.
- Защитная маскировка, - подхватил Гэлбрейт. - На фоне косной
социальной культуры отклонения от нормы маскируются легче. В современном
цивилизованном обществе вам было бы так же трудно утаиться,
как шилу в мешке. А здесь, в глуши, вы практически невидимы.
- Только папуля, - уточнил я.
- О боже, - вздохнул он. - Скрывать такие невероятные природные
способности... Представляете, что вы могли бы совершить?
Вдруг он распалился пуще прежнего, и мне не очень-то понравился
его взгляд.
- Чудеса, - повторял он. - Все равно что лампу алладина найти.
- Хорошо бы вы от нас отвязались, - говорю. - Вы и ваша комиссия.
- Да забудь ты о комиссии. Я решил пока что заняться этим самостоятельно.
При условии, если ты будешь содействовать. В смысле - поможешь
мне. Согласен?
- Не-а, - ответил я.
- Тогда я приглашу сюда комиссию из Нбю-Йорка, сказал он злорадно.
Я призадумался.
- Ну, сказал я наконец, - чего вы хотите?
- Еще не знаю, - медленно проговорил он. - Я еще не полностью
охватил перспективы.
Но он готов был ухватить все в охапку. Сразу было видать.
Знаю я такое выражение лица.
Я стоял у окна, смотрел на улицу, и тут меня вдруг осенило. Я
рассудил, что, как ни кинь, чересчур доверять прохвессору - вовсе
глупо. Вот я и подобрался, будто ненароком к ружью и кое-что там
подправил.
Я прекрасно знал, чего хочу, но, если бы Гэлбрейт спросил,
почему я скручиваю проволочку тут и сгибаю какую - то чертовщину
там, я бы не мог ответить. В школах не обучался. Но твердо знал
одно: теперь эта штучка сработает как надо.
Прохвессор строчил что-то в блокноте. Он поднял глаза и заметил
меня.
- Что ты делаешь? - спросил он.
- Тут было что-то неладно, - соврал я. - Не иначе как вы тут
мудрили с батарейками. Вот сейчас испытайте.
- Здесь? - возмутился он. - Я не хочу возмещать убытки. Испытывать
надо в безопасных условиях.
- Видите вон там на крыше, флюгер? - я показал пальцем. - Никто
не пострадает, если мы в него прицелимся. Можете испытывать
не отходя от окна.
- Это... Это не опасно? - ясно было, что у него руки чешутся
испытать ружье. Я сказал, что все останутся в живых, он глубоко
вздохнул, подошел к окну и неумело взялся за приклад.
Я отодвинулся в сторонку. Не хотел, чтобы шериф меня увидел.
Я-то его давно приметил-он сидел на скамье возле продуктовой лавки
через дорогу.
Все вышло, как я и рассчитывал. Гэлбрейт спустил курок, целясь
в флюгер на крыше, и из дула вылетели кольца света. Раздался
ужасающий грохот. Гэлбрейт повалился навзничь, и тут началось такое
столпотворение, что передать невозможно. Вопль стоял по всему
городку.
Ну, чувствую, самое время сейчас превратиться в невидимку.
Так я и сделал.
Гэлбрейт осматривал ружье, когда в номер ворвался шериф Эбернати.
А с шерифом шутки плохи. У него был пистолет в руке и наручники
наготове; он отвел душу, изругав прохвессора последними словами.
- Я вас видел! - орал он. - Вы, столичные, думаете, что вам
здесь все сойдет с рук. Так вот, вы ошибаетесь!
- Сонк! - вскричал Гэлбрейт, озираясь по сторонам. Но меня
он, конечно, увидеть не мог.
Тут они сцепились. Шериф Эбернати видел, как Гэлбрейт стрелял
из ружья, а шерифу палец в рот не клади. Он поволок Гэлбрейта по
улице, а я, неслышно ступая, двинулся следом. Люди метались как
угорелые. Почти все прижимали руки к щекам.
Прохвессор продолжал ныть, что ничего не понимает.
- Я все видел! - оборвал его Эбернати. - Вы прицелились из
окна - и тут же у всего города разболелись зубы! Посмейте только
еще раз сказать, будто вы не понимаете!
Шериф у нас умница. Он с нами, Хогбенами, давно знаком и не
удивляется, если иной раз творятся чудные дела. К тому же он знал,
что Гэлбрейт - ученый. Так вот, получился скандал, люди доискались,
кто виноват, и я оглянуться не успел, как они собрались линчевать
Гэлбрейта.
Эбернати его увел. Я немножко послонялся по городку. На улицу
вышел пастор посмотреть церковные окна - они его озадачили. Стекла
были разноцветные, и пастор никак не мог понять, с чего это они
вдруг расплавились. Я бы ему подсказал. В цветных стеклах есть золото - его
добавляют, чтобы получить красный тон.
В конце концов я подошел к тюрьме. Меня все еще нельзя было
видеть. Поэтому я подслушал разговор Гэлбрейта с шерифом.
- Все Сонк Хогбен, - повторял прохвессор. - Поверьте, это он
перестроил проектор!
- Я вас видел, - отвечал Эбернати. - Вы все сделали сами. Ой! - он
схватился рукой за челюсть. - Прекратите-ка, да поживее! Толпа
настроена серьезно. В городе половина людей сходит с ума от
зубной боли.
Видно, у половины городских в зубах были золотые пломбы. То,
что сказал на это Гэлбрейт, меня не очень-то удивило.
- Я ожидаю прибытие комиссии из Нью-Йорка; сегодня же вечером
позвоню в институт, там за меня поручатся.
Значит, он всю дорогу собирался нас продать. Я как чувствовал,
что у него на уме.
- Вы избавите меня от зубной боли - и всех остальных тоже, а
не то я открою двери и впущу линчевателей! - простонал шериф. И
ушел прикладывать к щеке пузырь со льдом.
Я прокрался обратно в коридор и стал шуметь, чтобы Гэлбрейт
услыхал. Я подождал, пока он не кончит ругать меня на все корки.
Напустил на себя глупый вид.
- Видно, я маху дал, - говорю. - Но могу все исправить.
- Да ты уж наисправлял достаточно. - Тут он остановился. - Погоди.
Как ты сказал? Ты можешь вылечить эту... Что это?
- Я осмотрел ружье, - говорю. - Кажется, я знаю, где напорол.
Оно теперь настроено на золото, и все золото в городе испускает
тепловые лучи или что-то в этом роде.
- Наведенная избирательная радиоактивность, - пробормотал
Гэлбрейт очередную бессмыслицу. - Слушай. Вся эта толпа... У вас
когда нибудь линчуют?
- Не чаще раза-двух в год, - успокоил я. - И эти два раза уже
позади, - так что годовую норму мы выполнили. Жаль, что я не могу
переправить вас к нам домой. Мы бы вас запросто спрятали.
- Ты бы лучше что-нибудь предпринял! - говорит. - А не то я
вызову из Нью-Йорка комиссию! Ведь тебе это не очень-то по вкусу,
а?
Никогда я не видел, чтобы человек с честным лицом так нагло
врал в глаза.
- Дело верное, - говорю. - Я подкручу эту штуковину так, что
она в два счета погасит лучи. Только я не хочу, чтобы люди связывали
нас, Хогбенов, с этим делом. Мы любим жить спокойно. Вот что,
давайте я пойду в ваш отель и налажу все как следует, а потом вы
соберете тех, кто мается с зубами, и спустите курок.
- Но... Да, но...
Он боялся, как бы не вышло еще хуже. Но я его уговорил. На
улице бесновалась толпа, так что долго уговаривать не пришлось. В
конце концов я плюнул и ушел, но вернулся невидимый и подслушал,
как Гэлбрейт уславливается с шерифом.
Они между собой поладили. Все, у кого болят зубы, соберутся и
рассядутся в мерии. Потом Эбернати приведет прохвессора с ружьем и
попробует всех вылечить.
- Прекратится зубная боль? - настаивал шериф. Точно?
- Я... Вполне уверен, что прекратится.
Эбернати уловил его нерешительность.
- Тогда уж лучше испробуйте сначала на мне. Я вам не доверяю.
Видно, никто никому не доверял.
Я прогулялся до отеля и кое-что изменил в ружье. И тут я попал
в переплет. Моя невидимость истощилась. Вот ведь как скверно
быть подростком.
Когда я стану на сотню-другую лет постарше, то буду оставаться
невидимым сколько влезет. Но пока я еще не очень-то освоился.
Главное, теперь я не мог обойтись без помощи, потому что должен
был сделать одно дело, за которое никак нельзя браться у всех на
глазах.
Я поднялся на крышу и мысленно окликнул крошку Сэма. Когда
настроился на его мозг, попросил вызвать папулю и дядю Леса. Немного
погодя с неба спустился дядя Лес; летел он тяжело, потому что
нес папулю. Папуля ругался: они насилу увернулись от коршуна.
- Зато никто нас не видел, - утешал его дядя Лес. - По-моему.
- У городских сегодня своих хлопот полон рот, - ответил я. - Мне
нужна помощь. Прохвессор обещал одно, а сам затевает напустить
сюда комиссию и всех нас обследовать.
- В таком случае ничего не поделаешь, - сказал папуля. - Нельзя
же кокнуть этого типа. Дедуля запретил.
Тогда я сообщил им свой план. Папуля невидимый, ему все это
будет легче легкого. Потому мы провертели в крыше дырку, чтобы
подсматривать, и заглянули в номер Гэлбрейта. И как раз вовремя.
Шериф уже стоял там с пистолетом в руке (так он ждал), а прохвессор,
позеленев, наводил на Эбернати ружье. Все прошло без сучка,
без задоринки. Гэлбрейт спустил курок, из дула выскочило пурпурное
кольцо света, и все. Да еще шериф открыл рот и сглотнул слюну.
- Ваша правда! Зуб не болит!
Гэлбрейт обливался потом, но делал вид, что все идет по плану.
- Конечно, действует, - сказал он. - Естественно. Я же говорил.
- Идемте в мерию. Вас ждут. Советую вылечить всех, иначе вам
не поздоровится.
Они ушли. Папуля тайком двинулся за ними, а дядя Лес подхватил
меня и полетел следом, держась поближе к крышам, чтобы нас не
заметили. Вскоре мы расположились у одного из окон мерии и стали
наблюдать.
Таких страстей я еще не видел, если не считать лондонской чумы.
Зал был битком набит, люди катались от боли, стонали и выли.
Вошел Эбернати с прохвессором - прохвессор нес ружье, - и все завопили
еще громче. Гэлбрейт установил ружье на сцене, дулом к публике,
шериф снова вытащил пистолет, велел всем замолчать и обещал,
что сейчас у всех зубная боль пройдет.
Я папулю, ясное дело, не видел, но знал, что он на сцене. С
ружьем творилось что-то немыслимое. Никто не замечал, кроме меня,
но я-то следил внимательно. Папуля, конечно, невидимый - вносил
кое-какие поправки. Я ему все обьяснил, но он и сам не хуже меня
понимал, что к чему. И вот он скоренько наладил ружье как надо.
А что потом было - конец света. Гэлбрейт прицелился, спустил
курок, из ружья вылетели кольца света - на этот раз желтые. Я попросил
папулю выбрать такую дальность, чтобы за пределами мерии никого
не задело. Но внутри...
Что ж, зубная-то боль у них прошла. Ведь не может человек
страдать от золотой пломбы, если никакой пломбы у него и в помине
нет.
Теперь ружье было налажено так, что действовало на все неживое.
Дальность папуля выбрал точка в точку. Вмиг исчезли стулья и
часть люстры. Публика сбилась в кучу, поэтому ей худо пришлось. У
колченогого Джеффа пропала не только деревянная нога, но и стеклянный
глаз. У кого были вставные зубы, ни одного не осталось.
Многих словно наголо обрили.
И платья ни на ком я не видел. Ботинки ведь неживые, как и
брюки, рубашки, юбки. В два счета все в зале оказались в чем мать
родила. Но это уже пустяк, зубы-то у них перестали болеть, верно?
Часом позже мы сидели дома - все, кроме дяди Леса, как вдруг
открывается дверь и входит дядя Лес, а за ним, шатаясь, - прохвессор.
Вид у Гэлбрейта был самый жалкий. Он опустился на пол, тяжело,
с хрипом, дыша и тревожно поглядывая на дверь.
- Занятная история, - сказал дядя Лес. - Лечу это я над окраиной
городка и вдруг вижу: бежит прохвессор, а за ним - целая толпа,
и все замотаны в простыни. Вот я его и прихватил. Доставил сюда,
как ему хотелось.
И мне подмигнул.
- О-о-о-х! - простонал Гэлбрейт. - А-а-а-х! Они сюда идут?
Мамуля подошла к двери.
- Вон сколько факелов лезут в гору, - сообщила она. Не к добру
это.
Прохвессор свирепо глянул на меня.
- Ты говорил, что можешь меня спрятать! Так вот, теперь
прячь! Все из-за тебя!
- Чушь, - говорю.
- Прячь, иначе пожелеешь! - завизжал Гэлбрейт. - Я... Я вызову
сюда комиссию.
- Ну, вот что, - сказал я. - Если мы вас укроем, обешаете забыть
о комиссии и оставить нас в покое?
Прохвессор пообещал.
- Минуточку, - сказал я и поднялся в мезонин к дедуле. Он не
спал.
- Как, дедуля? - спросил я.
С секунду он прислушивался к крошке Сэму.
- Прохвост лукавит, - сказал он вскоре. - Желает всенепременно
вызвать ту шелудивую комиссию, вопреки всем своим посулам.
- Может, не стоит его прятать?
- Нет, отчего же, - сказал дедуля. - Хогбены дали слово - больше
не убивать. А укрыть беглеца от преследователей - право же
дело благое.
Может быть, он подмигнул. Дедулю не разберешь. Я спустился по
леснице. Гэлбрейт стоял у двери - смотрел, как в гору взбираются
факелы. Он в меня так и вцепился.
- Сонк! Если ты меня не спрячешь...
- Спрячу, - ответил я. - Пошли.
Отвели мы его в подвал...
Когда к нам ворвалась толпа во главе с шерифом Эбернати, мы
прикинулись простаками. Позволили перерыть весь дом. Крошка Сэм и
дедуля на время стали невидимыми, их никто не заметил. И, само собой,
толпа не нашла никаких следов Гэлбрейта. Мы его хорошо укрыли,
как и обещали.
С тех пор прошло несколько лет. Прохвессор как сыр в масле
катается. Но только нас он не обследует. Порой мы вынимаем его из
бутылки, где он хранится, и обследуем сами.
А бутылочка-то ма-ахонькая!


Г. Каттнер

Котел с неприятностями

Лемюэла мы прозвали горбун, потому что у него три ноги. Когда
Лемюэл подрос (как раз в войну севера с югом), он стал поджимать
лишнюю ногу внутрь штанов, чтобы никто ее не видел и зря язык не
чесал. Ясное дело, вид у него при этом был самый что ни на есть
верблюжий, но ведь Лемюэл не любитель форсить. Хорошо, что руки и
ноги у него сгибаются не только в локтях и коленях, но и еще в
двух суставах, иначе поджатую ногу вечно сводили бы судороги.
Мы не видели Лемюэла годков шестьдесят. Все Хогбены живут в
Кентукки, но он - в южной части гор, а мы - в северной. И, надо
полагать, обошлось бы без неприятностей, не будь Лемюэл таким безалаберным.
Одно время мы уже подумали - каша заваривается не на
шутку. Нам, Хогбенам, доводилось хлебнуть горя и раньше, до того
как мы переехали в Пайпервилл: бывало, люди все подглядывают за
нами да подслушивают, норовят дознаться, с чего это в округе собаки
лаем исходят. До того дошло - совсем невозможно стало летать. В
конце концов дедуля рассудил, что пора смотать удочки, перебраться
южнее, к Лемюэлу.
Терпеть не могу путешествий. Последний раз, когда мы плыли в
америку, меня аж наизнанку выворачивало. Летать - и то лучше. Но в
семье верховодит дедуля.
Он заставил нас нанять грузовик, чтобы переправить пожитки.
Труднее всего было втиснуть малыша; в нем-то самом весу кило сто
сорок, не больше, но цистерна уж больно здоровая. Зато с дедулей
никаких хлопот: его просто увязали в старую дерюгу и запихнули под
сиденье. Всю работу пришлось выполнять мне. Папуля насосался маисовой
водки и совершенно обалдел. Знай ходил на руках да песню
горланил - `вверх тормашками весь мир`.
Дядя вообще не пожелал ехать. Он забился под ясли в хлеву и
сказал, что соснет годков десять. Там мы его и оставили.
- Вечно они скачут! - все жаловался дядя. - И чего им на месте
не сидится? Пятисот лет не пройдет, как они опять - хлоп! Бродяги
бесстыжие, перелетные птицы! Ну и езжайте, скатертью дорога!
Ну и уехали.
Лемюэл, по прозванию горбун, - наш родственник. Аккурат перед
тем, как мы поселились в Кентукки, там, говорят, пронесся ураган.
Всем пришлось засучить рукава и строить дом, один Лемюэл - ни в
какую. Ужас до чего никудышний. Так и улетел на юг. Каждый год или
через год он ненадолго просыпается, и мы тогда слышим его мысли,
но остальное время он бревно-бревном.
Решили пожить у него.
Сказано - сделано.
Видим, Лемюэл живет в заброшенной водяной мельнице, в горах
неподалеку от города Пайпервилл. Мельница обветшала, на честном
слове держится. На крыльце сидит Лемюэл. Когда - то он сел в кресло,
но кресло под ним давно уж развалилось. А он и не подумал
проснуться и починить. Мы не стали будить Лемюэла. Втащили малыша
в дом, и дедуля с папулей начали вносить бутылки с маисовой.
Мало-помалу устроились. Сперва было не ахти как удобно. Лемюэл,
непутевая душа, припасов в доме не держит. Он проснется ровно
настолько, чтоб загипнотизировать в лесу какого-нибудь енота, и,
глядишь, тот уже скачет, пришибленный, согласный стать обедом. Лемюэл
питается енотами, потому, что у них ловкие лапы, прямо как руки.
Пусть меня поцарапают, если этот лодырь лем гипнозом не заставляет
енотов разводить огонь и зажариваться. До сих пор не пойму,
как он их свежует? Есть люди, которым лень делать самые немудренные
вещи.
Когда ему хочется пить, он насылает дождь себе на голову и
открывает рот. Позор, да и только.
Правда, никто из нас не обращал на Лемюэла внимания. Мамуля с
ног сбилась в хлопотах по хозяйству. Папуля, само собой, удрал с
кувшином маисовой, и вся работа свалилась на меня. Ее было немного.
Главная беда - нужна электроэнергия. На то, чтобы поддерживать
жизнь малыша в цистерне, току уходит прорва, да и дедуля жрет
электричество, как свинья - помои. Если бы Лемюэл сохранил воду в
запруде, мы бы вообще забот не знали, но ведь это же Лемюэл! Он
преспокойно дал ручью высохнуть. Теперь по руслу текла жалкая
струйка.
Мамуля помогла мне смастерить в курятнике одну штуковину, и
после этого у нас электричества стало хоть отбавляй.
Неприятности начались с того, что в один прекрасный день, по
лесной тропе к нам притопал костлявый коротышка и словно бы обомлел,
увидев, как мамуля стирает во дворе. Я тоже вышел во двор - любопытства
ради.
- День выдался на славу, - сказала мамуля. - Хотите выпить,
гостенек?
Он сказал, что ничего не имеет против, я принес полный ковш,
коротышка выпил маисовой, судорожно перевел дух и сказал, - мол,
нет уж, спасибо, больше не хочет, ни сейчас, ни потом, никогда в
жизни. Сказал, что есть уйма более дешевых способов надсадить себе
глотку.
- Недавно приехали? - спросил он.
Мамуля сказала, что да, недавно, Лемюэл нам родственник. Коротышка
посмотрел на Лемюэла - тот все сидел на крыльце, закрыв глаза, - и
сказал:
- По-вашему, он жив?
- Конечно, - ответила мамуля. - Полон жизни, как говорится.
- А мы-то думали, он давно покойник, - сказал коротышка.
- Поэтому ни разу не взимали с него избирательного налога. Я
считаю, вам лучше и за себя заплатить, если уж вы сюда вьехали.
Сколько вас тут?
- Примерно шестеро, - ответила мамуля.
- Все совершеннолетние?
- Да вот у нас папуля, Сонк, малыш...
- Лет-то сколько?
- Малышу уже годочков четыреста, верно, мамуля? - сунулся было
я, но мамуля дала мне подзатыльник и велела помалкивать. Коротышка
ткнул в меня пальцем и сказал, что про меня-то и спрашивает.
Черт, не мог я ему ответить. Сбился со счета еще при Кромвеле.
Кончилось тем, что коротышка решил собрать налог со всех, кроме
малыша.
- Не в деньгах счастье, - сказал он, записывая что-то в книжечку. - Главное,
в нашем городе голосовать надо по всем правилам.
Против избирательной машины не попрешь. В Пайпервилле босс только
один, и зовут его илай генди. С вас двадцать долларов.
Мамуля велела мне набрать денег, и я ушел на поиски. У дедули
была одна-единственная монетка, про которую он сказал, что это,
во-первых, динарий, а во-вторых, талисман: дедуля прибавил, что
свистнул эту монетку у какогото юлия где-то в галлии. Папуля был
пьян в стельку. У малыша завалялись три доллара. Я обшарил карманы
Лемюэла, но добыл там только два яичка иволги.
Когда я вернулся к мамуле, она поскребла в затылке, но я ее
успокоил:
- К утру сделаем, мамуля. Вы ведь примете золото, мистер?
Мамуля влепила мне затрещину. Коротышка посмотрел как-то
странно и сказал, что золото примет, отчего бы и нет. Потом он
ушел лесом и повстречал на тропе енота, который нес охапку прутьев
на растопку, - как видно, Лемюэл проголодался. Коротышка прибавил
шагу.
Я стал искать металлический хлам, чтобы превратить его в золото.
На другой день нас упрятали в тюрьму.
Мы-то, конечно, все знали заранее, но ничего не могли поделать.
У нас одна линия: не задирать нос и не привлекать к себе
лишнего внимания. То же самое наказал нам дедуля и на этот раз. Мы
все поднялись на чердак (все, кроме малыша и Лемюэла, который никогда
не почешется), и я уставился в угол, на паутину, чтобы не
смотреть на дедулю. От его вида у меня мороз по коже.
- Ну их, холуев зловонных, не стоит мараться, - сказал дедуля. - Лучше
уж в тюрьму, там безопасно. Дни инквизиции навеки миновали.
- Нельзя ли спрятать ту штуковину, что в курятнике?
Мамуля меня стукнула, чтобы не лез, когда старшие разговаривают.
- Не поможет, - сказала она. - Сегодня утром приходили из
Пайпервилла соглядатаи, видели ее.
- Прорыли вы погреб под домом? - спросил дедуля. - Вот и ладно.
Укройте там меня с малышом. - Он опять сбился на старомодную
речь. - Поистине досадно прожить столь долгие годы и вдруг попасть
впросак, осрамиться перед гнусными олухами. Надлежало бы им глотки
перерезать. Да нет же, Сонк, ведь это я для красного словца. Не
станем привлекать к себе внимания. Мы и без того найдем выход.
Выход нашелся сам. Всех нас выволокли (кроме дедули с малышом,
они к тому времени уже сидели в погребе). Отвезли в Пайпервилл
и упрятали в каталажку. Лемюэл так и не проснуся. Пришлось
тянуть его за ноги.
Что до папули, то он не протрезвел. У него свой коронный номер.
Он выпьет маисовой, а потом, я так понимаю, алкоголь попадает
к нему в кровь и превращается в сахар или еще во что-то. Волшебство,
не иначе. Папуля старался мне растолковать, но до меня туго
доходило. Спиртное идет в желудок: как может оно попасть оттуда в
кровь и превратиться в сахар? Просто глупость. А если нет, так
колдовство. Но я-то к другому клоню: папуля уверяет, будто обучил
своих друзей, которых звать ферменты (не иначе как иностранцы, судя
по фамилии), превращать сахар обратно в алкоголь и потому умеет
оставаться пьяным сколько душе угодно. Но все равно он предпочитает
свежую маисовую, если только подвер нется. Я-то не выношу колдовских
фокусов, мне от них страшно делается.
Ввели меня в комнату, где народу было порядочно, и приказали
сесть на стул. Стали сыпать вопросами. Я прикинулся дурачком. Сказал,
что ничего не знаю.
- Да не может этого быть! - заявил кто-то. - Не сами же они
соорудили... Неотесанные увальни-горцы! Но, несомненно, в курятнике
у них урановый котел!
Чепуха какая.
Я все прикидывался дурачком. Немного погодя отвели меня в камеру.
Она кишела клопами. Я выпустил из глаз что-то вроде лучей и
поубивал всех клопов - на удивление занюханному человечку со светло-ыжими
баками, который спал на верхней койке: я и не заметил,
как он проснулся, а когда заметил, было уже поздно.
- На своем веку в каких только чудных тюрьмах я не перебывал, - сказал
занюханный человечек, часто-часто помаргивая, - каких
только необыкновенных соседей по камере не перевидал, но ни разу
еще не встречал человека, в котором заподозрил бы дьявола. Я армбрестер,
хорек Армбрестер, упекли за бродяжничество. А тебя в чем
упрекают, друг? В том, что скупал души по взвинченным ценам?
Я ответил, что рад познакомится. Нельзя было не восхититься
его речью. Просто страсть какой образованный был.
- Мистер Армбрестер, - сказал я, - понятия не имею, за что
сижу. Нас сюда привезли ни с того ни с сего - папулю, мамулю и Лемюэла.
Лемюэл, правда, все еще спит, а папуля пьян.
- Мне тоже хочется напиться допьяна, - сообщил мистер Армбрестер. - Тогда
меня бы не удивляло, что ты повис в воздухе между
полом и потолком.
Я засмущался. Вряд ли кому охота, чтобы его застукали за такими
делами. Со мной это случилось по рассеянности, но чувствовал
я себя круглым идиотом. Пришлось извиниться.
- Ничего, - сказал мистер Армбрестер, переваливаясь на живот
и почесывая баки. - Я этого давно жду. Жизнь я прожил в общем и
целом весело. А такой способ сойти с ума не хуже всякого другого.
Так за что тебя, говоришь, арестовали?
- Сказали, что у нас урановый котел стоит, - ответил я. - Спорим,
у нас такого нет. Чугунный, я знаю, есть, сам в нем воду
кипятил. А уранового сроду на огонь не ставил.
- Ставил бы, так запомнил бы, - отозвался он. - Скорее всего,
тут какая-то политическая махинация. Через неделю выборы. На них
собирается выступить партия реформ, а старикащка гэнди хочет раздавить
ее, прежде чем она сделает первый шаг.
- Что ж, пора домой, - сказал я.
- А где вы живете?
Я ему обьяснил, и он задумался.
- Интересно. На реке, значит? То есть на ручье? На медведице?
- Это даже не ручей, - уточнил я.
Мистер Армбрестер засмеялся.
- Гэнди величал его рекой большой медведицы, до того как построил
недалеко от вас гэнди-плотину. В том ручье нет воды уже полвека,

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ



Док. 113992
Опублик.: 21.12.01
Число обращений: 0


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``