В Кремле объяснили стремительное вымирание россиян
АКВАРИУМ Назад
АКВАРИУМ

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Виктор Суворов.
Аквариум


ПРОЛОГ

- Закон у нас простой: вход - рубль, выход - два. Это означает, что
вступить в организацию трудно, но выйти из нее - труднее. Теоретически
для всех членов организации предусмотрен только один выход из нее - че-
рез трубу. Для одних этот выход бывает почетным, для других - позорным,
но для всех нас есть только одна труба. Только через нее мы выходим из
организации. Вот она, эта труба... - Седой указывает мне на огромное, во
всю стену, окно. - Полюбуйся, на нее.
С высоты девятого этажа передо мной открывается панорама огромного
бескрайнего пустынного аэродрома, который тянется до горизонта. А если
смотреть вниз, то прямо под ногами лабиринт песчаных дорожек между упру-
гими стенами кустов. Зелень сада и выгоревшая трава аэродрома разделены
несокрушимой бетонной стеной с густой паутиной колючей проволоки на бе-
лых роликах.
- Вот она... - Седой указывает на невысокую, метров в десять, толстую
квадратную трубу над плоской смоленой крышей.
Черная крыша плывет по зеленым волнам сирени, как плот в океане или
как старинный броненосец, низкобортный, с неуклюжей трубой. Над трубой
вьется легкий прозрачный дымок.
- Это кто-то покидает организацию?
- Нет, - смеется Седой. - Труба - это не только наш выход, труба -
источник нашей энергии, труба - хранительница наших секретов. Это просто
сейчас жгут секретные документы. Знаешь, лучше сжечь, чем хранить. Спо-
койнее. Когда кто-то из организации уходит, то дым не такой, дым тогда
густой, жирный. Если ты вступишь в организацию, то и ты в один прекрас-
ный день вылетишь в небо через эту трубу. Но это не сейчас. Сейчас орга-
низация дает тебе последнюю возможность отказаться, последнюю возмож-
ность подумать о своем выборе. А чтобы у тебя была над чем подумать, я
тебе фильм покажу.
Седой нажимает кнопку на пульте и усаживается в кресло рядом со мной.
Тяжелые коричневые шторы с легким скрипом закрывают необъятные окна, и
тут же на экране без всяких титров и вступлений появляется изображение.
Фильм черно-белый, старый и порядочно изношенный. Звука нет, и оттого
отчетливее слышно стрекотание киноаппарата.
На экране высокая мрачная комната без окон. Среднее между цехом и ко-
тельной. Крупным планом - топка с заслонками, похожими на ворота ма-
ленькой крепости, и направляющие желоба, которые уходят в топку, как
рельсы в тоннель. Возле топки люди в серых халатах. Кочегары. Вот подают
гроб. Так вот оно что! Крематорий. Тот самый, наверное, который я только
что видел через окно. Люди в халатах поднимают гроб и устанавливают его
на направляющие желоба. Заслонки печи плавно расходятся в стороны, гроб
слегка подталкивают, и он несет своего неведомого обитателя в ревущее
пламя.
А вот крупным планом камера показывает лицо живого человека. Лицо со-
вершенно потное. Жарко у топки. Лицо показывают со всех сторон бесконеч-
но долго. Наконец камера отходит в сторону, показывая человека пол-
ностью. Он не в халате. На нем дорогой черный костюм, правда, совершенно
измятый. Галстук на шее скручен в веревку. Человек туго прикручен
стальной проволокой к медицинским носилкам, а носилки поставлены к стене
на ручки так, чтобы человек мог видеть топку.
Все кочегары вдруг повернулись к привязанному. Это внимание привязан-
ному, видимо, совсем не понравилось. Он кричит. Он страшно кричит. Звука
нет, но я знаю, что от такого крика дребезжат стекла. Четыре кочегара
осторожно опускают носилки на пол, потом дружно поднимают их. Привязан-
ный делает невероятное усилие, чтобы воспрепятствовать этому. Титаничес-
кое напряжение лица. Вена на лбу вздута так, что готова лопнуть. Но по-
пытка укусить руку кочегара не удалась. Зубы привязанного впиваются в
его собственную руку, и черная струйка крови побежала по подбородку.
Острые у человека зубы, ничего не скажешь. Его тело скручено крепко, но
он извивается, как пойманная ящерка. Его голова, подчиняясь животному
инстинкту, мощными ритмичными ударами бьет о деревянную ручку, помогая
телу. Привязанный бьется не за свою жизнь, а за легкую смерть. Его рас-
чет понятен: раскачать носилки и упасть вместе с ними с направляющих же-
лобов на цементный пол. Это будет или легкая смерть, или потеря созна-
ния. А без сознания можно и в печь. Не страшно... Но кочегары знают свое
дело. Они просто придерживают ручки носилок, не давая им раскачиваться.
А дотянуться зубами до их рук привязанный не сможет, даже если бы и лоп-
нула его шея. Говорят, что в самый последний момент своей жизни человек
может творить чудеса. Подчиняясь инстинкту самосохранения, все его мыш-
цы, все его сознание и воля, все стремление жить вдруг концентрируются в
одном коротком рывке... И он рванулся! Он рванулся всем телом! Он рва-
нулся так, как рвется лиса из капкана, кусая и обрывая собственную окро-
вавленную лапу.
Он рванулся так, что металлические направляющие желоба задрожали. Он
рванулся, ломая собственные кости, разрывая жилы и мышцы. Он рванулся...
Но проволока была прочной. И вот носилки плавно пошли вперед. Двери
топки разошлись в стороны, озарив белым светом подошвы лакированных,
давно не чищенных ботинок. Вот подошвы приближаются к огню. Человек ста-
рается согнуть ноги в коленях, чтобы увеличить расстояние между подошва-
ми и ревущим огнем. Но и это ему не удается. Оператор крупным планом по-
казывает пальцы. Проволока туго впилась в них. Но кончики пальцев чело-
века свободны. И вот ими он пытается тормозить свое движение. Кончики
пальцев растопырены и напряжены. Если бы хоть что-то попалось на их пу-
ти, то человек, несомненно, удержался бы. И вдруг носилки останавливают-
ся у самой топки. Новый персонаж на экране, одетый в халат, как и все
кочегары, делает им знак рукой. И. повинуясь его жесту, они снимают но-
силки с направляющих желобов и вновь устанавливают у стенки на задние
ручки. В чем дело? Почему задержка? Ах, вот в чем дело. В зал крематория
на низкой тележке вкатывается еще один гроб. Он уже заколочен. Он вели-
колепен. Он элегантен. Он украшен бахромой и каемочками. Это почетный
гроб. Дорогу почетному гробу! Кочегары устанавливают его на направляющие
желоба, и вот он пошел в свой последний путь. Теперь неимоверно долго
нужно ждать, пока он сгорит. Нужно ждать и ждать. Нужно быть терпели-
вым...
А вот теперь, наконец, и очередь привязанного. Носилки вновь на нап-
равляющих желобах. И я снова слышу этот беззвучный вопль, который, на-
верное, способен срывать двери с петель. Я с надеждой вглядываюсь в лицо
привязанного. Я стараюсь найти признаки безумия на этом лице. Сумасшед-
шим легко в этом мире. Но нет этих признаков на красивом мужественном
лице. Не испорчено это лицо печатью безумия. Просто человеку не хочется
в печку, и он это старается как-то выразить. А как выразишь, кроме кри-
ка? Вот он и кричит. К счастью, крик этот не увековечен. Вот лаковые бо-
тинки в огонь пошли. Пошли, черт побери. Бушует огонь. Наверное, кисло-
род вдувают. Два первых кочегара отскакивают в стороны. два последних с
силой толкают носилки в глубину. Двери топки закрываются, и треск аппа-
рата стихает.
- Он... кто? - Я и сам не знаю, зачем такой вопрос задаю.
- Он? Полковник. Бывший полковник. Он был в нашей организации. На вы-
соких постах. Он организацию обманывал. За это его из организации исклю-
чили. Вот он и ушел. Такой у нас закон. Силой мы никого не вовлекаем в
организацию. Не хочешь - откажись. Но если вступил, то принадлежишь ор-
ганизации полностью. Вместе с ботинками и галстуком. Итак... Я даю пос-
леднюю возможность отказаться. На размышление одна минута.
- Мне не нужна минута на размышление.
- Таков порядок. Если тебе и не нужна эта минута, организация обязана
тебе ее дать. Посиди и помолчи, - Седой щелкнул переключателем, и длин-
ная худая стрелка, четко выбивая шаг, двинулась по сияющему циферблату.
А я вновь увидел перед собой лицо полковника в самый последний момент,
когда его ноги уже были в огне, а голова еще жила: еще пульсировала
кровь, и еще в глазах светился ум, смертная тоска, жестокая мука и непо-
бедимое желание жить. Если меня примут в эту организацию, я буду служить
ей верой и правдой. Это серьезная и мощная организация. Мне нравится та-
кой порядок. Но, черт побери, я почему-то наперед знаю, что если мне
предстоит вылететь в короткую квадратную трубу, то никак не в гробу с
бахромой и каемочками. Не та у меня натура. Не на тех я, которые с бах-
ромой... Не из тех.
- Время истекло. Тебе нужно еще время на размышление?
- Нет.
- Еще одна минута?
- Нет.
- Что ж, капитан. Тогда мне выпала честь первым поздравить тебя со
вступлением в наше тайное братство, которое именуется Главное разведыва-
тельное управление Генерального штаба, или сокращенно ГРУ. Тебе предсто-
ит встреча с заместителем начальника ГРУ генерал-полковником Мещеряковым
и визит в Центральный Комитет к генерал-полковнику Лемзенко. Я думаю, ты
им понравишься. Только не вздумай хитрить. В данном случае лучше задать
вопрос, чем промолчать. Иногда в ходе наших экзаменов и психологических
тестов такое покажут, что вопрос сам к горлу подступает. Не мучь себя.
Задай вопрос. Веди себя так, как вел себя сегодня здесь, и тогда все бу-
дет хорошо. Успехов тебе, капитан.

* ГЛАВА I *

1.

Если вам захотелось работать в КГБ, то езжайте в любой областной
центр. На центральной площади всенепременно статуя Ленина стоит, а поза-
ди нее обязательно огромное здание с колоннами - это обком партии.
Где-то тут рядом и областное управление КГБ. Тут же, на площади, любого
спросите, вам любой покажет: да вон то здание серое, мрачное, да, да,
именно на него Ленин своей железобетонной рукой указывает. Но можно в
областное управление и не обращаться, можно в особый отдел по месту ра-
боты обратиться. Тут вам тоже каждый поможет: прямо по коридору и напра-
во, дверь черной кожей обита. Можно стать сотрудником КГБ и проще. Надо
к особисту обратиться. Особист на каждой захудалой железнодорожной стан-
ции есть, на каждом заводе, а бывает, что и в каждом цеху. Особист есть
в каждом полку, в каждом институте, в каждой тюрьме, в каждом партийном
комитете, в конструкторском бюро, а уж в комсомоле, в профсоюзах, в об-
щественных организациях и добровольных обществах их множество. Подходи и
говори: хочу в КГБ! Другой вопрос - примут или нет (ну, конечно же, не
примут!), но дорога в КГБ открыта для всех, и искать эту дорогу совсем
не надо.
А вот в ГРУ попасть не так легко. К кому обратиться? У кого совета
спросить? В какую дверь стучать? Может, в милиции поинтересоваться? В
милиции плечами пожмут: нет такой организации.
В Грузии милиция даже номерные знаки выдает с буквами `ГРУ`, не по-
дозревая, что буквы эти могут иметь некий таинственный смысл. Едет такая
машина во стране - никто не удивится, никто вслед не посмотрит. Для нор-
мального человека, как и для всей советской милиции, эти буквы ничего не
говорят и никаких - ассоциаций не вызывают. Не слышали честные гражданке
о таком, и милиция никогда не слышала.
В КГБ миллионы добровольцев, а в ГРУ их нет. В этом и состоит главное
отличие. ГРУ - это организация секретная. О ней никто не знает, и оттого
не идет в нее по своей инициативе. Но, допустим, нашелся некий доброво-
лец, каким-то образом нашел он ту дверь, в которую стучать надо, прими-
те, говорит. Примут? Нет, не примут. Добровольцы не нужны. Добровольца
немедленно арестуют, и ждет его тяжелое, мучительное следствие. Много
будет вопросов. Где ты эти три буквы услышал? Как ты нас найти сумел?
Но, главное, кто помог тебе? Кто? Кто? Кто? Отвечай, сука! Правдивые от-
веты ГРУ вырывать умеет. Ответ из любого вырвут. Это я вам гарантирую.
ГРУ обязательно найдет того, кто добровольцу помог. И снова следствие
начнется: а тебе, падло, кто эти буквы сказал? Где ты их услышал? Долго
ли, коротко ли - но найдут и первоисточник. Им окажется тот, кому тайна
доверена, но у кого язык превышает установленные стандарты. О, ГРУ умеет
такие языки вырывать. ГРУ такие языки вместе с головами отрывает. И каж-
дый попавший в ГРУ знает об этом. Каждый попавший в ГРУ бережет свою го-
лову, а сберечь ее можно только сберегая язык. О ГРУ можно говорить
только внутри ГРУ. Говорить можно так, чтобы голос твой не услышали за
прозрачными стенами величественного здания на Ходынке. Каждый попавший в
ГРУ свято чтит закон Аквариума: `Все, о чем мы говорим внутри, пусть
внутри и останется. Пусть ни одно наше слово не выйдет за прозрачные
стены`. И оттого, что такой порядок существует, мало кто за стеклянными
стенами знает о том, что происходит внутри. А тот, кто знает, тот мол-
чит, потому что все знающие молчат. Лично я о ГРУ никогда ничего не слы-
шал.

Был я ротным командиром. После `освободительного` похода в Чехослова-
кию ураган перемещений подхватил меня и бросил в 318-ю мотострелковую
дивизию 13-й Армии Прикарпатского военного округа. Под командование я
получил вторую танковую роту в танковом батальоне 910-го мотострелкового
полка. Рота моя не блистала, но и в отстающих не числилась. Жизнь свою я
видел на много лет вперед: после роты - начальником штаба батальона,
после этого надо будет прорваться в Бронетанковую академию им. маршала
Малиновского, а потом будет батальон, полк, может быть, что и повыше.
Отклонения могли быть только в скорости движения, но не в направлении.
Направление я выбрал себе однажды на всю жизнь и менять его не собирал-
ся. Но судьба распорядилась иначе.
13 апреля 1969 года в 4 часа 10 минут взял меня осторожно за плечо
мой посыльный:
- Вставайте, старший лейтенант, вас ждут великие дела. - Тут же он
сообразил, что спросонья я к шуткам не расположен, и потому, сменив тон,
коротко объявил:
- Боевая тревога!
Собрался я за три с половиной минуты: одеяло в сторону, брюки, носки,
сапоги. Гимнастерку - на себя, не застегивая, - это на ходу сделать мож-
но. Теперь портупею на самые последние дырочки затянуть, командирскую
сумку через плечо и фуражку на голову. Ребром ладони - по Козырьку: сов-
падает ли кокарда с линией носа. Вот и все сборы. И бегом вперед. Мой
пистолет при входе в полк я из огромного сейфа схвачу. А мой вещмешок,
шинель, комбинезон и шлем всегда в танке хранятся. Бегом по лестнице
вниз. `Эх, в душ бы сейчас да щеки бритвой поскоблить. Но не время. Бое-
вая тревога!` Тупорылый ГАЗ-66 уже почти полон. Все молодые офицерики да
их посыльные, которые и того моложе.
А в небе уже звезды тают. Они уходят тихо, не прощаясь, как уходят из
нашей жизни люди, воспоминания о которых сладкой болью тревожат наши
черствые души.

2.

Гремит парк, ревет парк боевых машин сотнями двигателей. Серая мгла
кругом да копоть солярная. Рычат потревоженные танки. По грязной бетон-
ной дороге ползут серо-зеленые коробки, выстраиваются в нескончаемую
очередь. Впереди широкогрудые плавающие танки разведывательной роты,
вслед за ними бронетранспортеры штаба и роты связи, а за ними танковый
батальон, а дальше за поворотом три мотострелковых батальона вытягивают
колонны, а за ними артиллерия полковая, зенитная да противотанковая ба-
тареи, саперы, химики, ремонтники. А тыловым подразделениям и места нет
в громадном парке. Они свои колонны вытягивать начнут, когда головные
подразделения далеко вперед уйдут.
Бегу я вдоль колонны машин к своей роте. А командир полка материт ко-
го-то от всей души. Начальник штаба полка с командирами батальонов руга-
ется, криком сотни двигателей перекрывает. Бегу я. И другие офицеры бе-
гут. Скорее, скорее. Вот она, рота моя. Три танка - первый взвод, три -
второй, еще три - третий. А командирский мой танк впереди. Вся десятка
на месте. И уж слышу я все свои десять двигателей. Из общего рева их вы-
деляю. У каждого двигателя свой нрав, свой характер, свой голос. И не
фальшивит ни один.
Для начала неплохо. Я уже перед своим танком. Резко прыгаю и по нак-
лонному лобовому броневому листу взбегаю к башне. Мой люк открыт, и ра-
дист протягивает мой шлем, уже подключенный к внутренней связи. Шлем из
мира грохота и рева переносит меня в мир тишины и спокойствия. Но науш-
ники оживают мгновенно, разрушая зыбкую иллюзию тишины. Сидящий рядом
радист по внутренней связи (иначе пришлось бы орать на ухо) докладывает
последние указания. Все о пустяках. Я его главным вопросом обрываю:
`Война или учения?` - `Хрен его знает`, - жмет он плечами.
Как бы то ни было, моя рота к бою готова, и ее надо немедленно выво-
дить из парка, - таков закон. Скопление сотен машин в парке - цель, о
которой наши враги мечтают. Я вперед смотрю. А разве увидишь что? Первая
танковая рота впереди меня стоит. Наверное, командир еще не прибыл. Все
остальные впереди тоже ждут. Я на крышу башни вскакиваю. Так виднее. По-
хоже на то, что в разведывательной роте танк заглох, загородив дорогу
всему полку. Я на часы смотрю. Восемь минут нашему командиру полка оста-
лось, бате нашему. Если через восемь минут колонны полка не тронутся - с
командира полка погоны сорвут и выгонят из армии без пенсии, как старого
пса. А к голове колонны ни один тягач из ремонтной роты сейчас не
пробьется: вся центральная дорога, стиснутая серыми угрюмыми гаражами,
эабита танками от края до края. Я на запасные ворота смотрю. Дорога к
ним глубоким рвом перерезана: там кабель какой-то или трубу начали прок-
ладывать.
Я в люк прыгаю и водителю во всю глотку: `Влево, вперед!` И тут же
всей роте: `Делай, как я!` А влево ворот нет никаких. Влево - стенка
кирпичная между длинными блоками ремонтных мастерских. В командирском
танке - лучший в роте водитель. Так установлено задолго до меня, и во
всей армии. Я ему по внутренней связи кричу: `Ты в роте лучший! Я тебя,
прохвоста, выбрал. Я тебя, проходимца, высшей чести удостоил - коман-
дирскую машину беречь да ласкать. Не посрами выбора командирского! Сок-
рушу, сгною!`
А водителю моему отвечать некогда: совсем на коротком отрезке разго-
няет он броневого динозавра, перебрасывая передачи выше да выше. Страшен
удар танком по стене кирпичней. Дрогнуло все у нас в танке, зазвенело,
заныло. Кирпич битый лавиной на броню обрушился, ломая фары, антенны,
срывая ящики с инструментами, калеча внешние топливные баки. Но взревел
мой танк и, окутанный паутиной колючей проволоки, вырвался из кирпичной
пыли на сонную улочку тихого украинского городка. А я в задний триплекс
смотрю: танки роты моей пошли в пролом весело да хулиганисто. К пролому
дежурный по парку бежит. Руками машет. Кричит чтото. Рот разинут широко.
Да разве услышишь, что он там кричит. Как в немом кино, по мимике дога-
дываться приходится. Полагаю, что матерится дежурный. Шибко матерная ми-
мика. Не спутаешь.
Когда десятый танк моей роты через пролом выходил, там уж регулиров-
щики появились: форма черная, портупеи и шлемы белые. Эти порядок наве-
дут. Эти знают, кого первым выпускать. Разведку - вот кого. В каждом
полку есть особая разведрота с особой техникой, с особыми солдатами и
офицерами. Но кроме нее в каждом мотострелковом и танковом батальоне
полка подготовлено еще по одной роте, которые ни особой техники, ни осо-
бых солдат не имеют, но и они могут использоваться для ведения разведки.
Вот эти роты и нужно выпускать вперед. Нас, белые шлемы, выпускайте!
Нам сейчас далеко вперед вырваться надо.

3.

Смотришь на роты в дивизии или в полку - все они одинаковы посторон-
нему взгляду. Ан нет! В каждом батальоне первая рота и есть первая. Ка-
кие ни есть плохие солдаты в батальоне, а все, что есть лучшего, комбат
в первую роту собирает. И если нехватка офицеров, то свежее офицерское
пополнение обязательно первой роте отдадут. Потому как первая рота по
главной оси батальона всегда идет. Она первая с врагами лбами сшибается.
А от завязки боя и его исход во многом зависит.
Вторая рота в любом батальоне - средняя. Офицеры во вторых ротах без
особых отличий, вроде меня, и солдаты тоже. Зато каждая вторая рота име-
ет дополнительную разведывательную подготовку. У нее вроде как и смежная
профессия есть. Прежде всего она тоже боевая рота, но если потребуется,
то она может вести разведку в интересах своего батальона, а может и в
интересах полка работать, заменяя собой или дополняя особую полковую
разведроту.
В Советской Армии 2400 мотострелковых танковых батальонов. И в каждом
из них третья рота - не только по номеру. В третьих ротах обычно служат
те, кто ни в первые, ни во вторые роты не попал: совсем молодые, неопыт-
ные офицеры или перезрелые, бесперспективные. Солдат в третьих ротах
всегда не хватает. Более того, на территории Союза третьи роты, в подав-
ляющем большинстве, вообще солдат не имеют. Техника их боевая постоянно
на консервации стоит. Война начнется - тысячи этих рот дополнят резер-
вистами и быстро поднимут до уровня обычных боевых подразделений. В этой
системе-глубокий смысл: добавить в дивизию резервистов-это в тысячу раз
лучше, чем формировать новые дивизии целиком из резервистов.
Моя вторая танковая рота стремительно уходит вперед. На повороте я
оглядываюсь и считаю танки. Пока скорость выдерживают все. Прямо за пос-
ледним танком моей роты, выбивая искры из бетона, не отставая, идет гу-
сеничный бронетранспортер с белым флажком.
И у меня от сердца отлегло. Маленький белый флажок означает при-
сутствие посредников. А их присутствие, в свою очередь, означает учения,
но не войну. Значит, поживем еще.
А надо мною вертолет-стрекоза. Вниз скользит. Разворачивается и захо-
дит прямо против ветра, чтоб не снесло его. С правого борта завис. Я на
крыше башни. Рука правая над головой. Пилот рыжий совсем. Лицо, как со-
рочиное яйцо, веснушками изукрашено. А зубы - снег. Смеется. Знает он,
вертолетный человек, что тем ротным, кому он сейчас приказы развез, де-
нек выпал не из лучших. Вертолет тут же вверх поднимается и в сторону
уходит. Только видно, как смеется на прощание рыжий белозубый пилот.

4.

Танк мой грудастый вселенную пополам режет, и то, что единым было
впереди, распадается надвое. И летят перелески справа и слева. Грохот
внутри - адов. Карта на коленях. И многое становится ясно. Дивизию в
прорыв бросили, и идет она стремительно на Запад. Только где противник -
не ясно. Ничего об этом карта не говорит. И оттого впереди дивизии рвут-
ся два десятка рот, и моя - в их числе. Роты эти - как растопыренные
пальцы одной ладони. Их задача - нащупать самое уязвимое место в обороне
противника, на которое командир дивизии обрушит свой тысячетонный кулак.
Уязвимое место противника ищут на огромных пространствах, и поэтому каж-
дая из высланных вперед рот идет в полном одиночестве. Знаю я, что идут
где-то рядом такие же роты лихо и стремительно, но обходя очаги сопро-
тивления, - деревни и города. И моя рота тоже в изнурительные стычки не
ввязывается: встретил противника, сообщил в штаб и отходи. Скорее отходи
и снова вперед. А где-то вдали главные силы, как ревущий поток, прорвав-
ший плотину. `Вперед, ребята, вперед на Запад!`
А бронетранспортер с белым флагом не отстает. Он, проклятый, вдвое
легче танка, а силищи в нем почти столько же. Пару раз пытался я отор-
ваться: мол, высокие скорости - залог победы. Но не выгорело. Когда
взводом командовал, то такие вещи вполне проходили, но с ротой не прой-
дет. Разорвешь колонну, танки по болотам порастеряешь. За это не жалуют,
за это с роты снимают. Черт с вами, думаю, проверяйте на здоровье, а ро-
ту я растягивать не буду...
- Кран впереди! - кричит по радио командир шестого танка, высланного
вперед.
`Кран? Подъемный? Точно! Кран! Весь зелененький, стрела для маскиров-
ки ветками облеплена. Где на поле боя можно кран увидеть? - Правильно! В
ракетной батарее! Каждый ли день такая удача!`
- Рота! - ору. - Ракетная батарея! К бою...Вперед!
А уж мои ребята знают, как с ракетными батареями расправляться. Пер-
вый взвод, обгоняя меня, рассыпается в боевую линию. Второй, резко уве-
личивая скорость, уходит вправо и, бросая в небо комья грязи из-под гу-
сениц, несется вперед. Третий взвод уходит влево, огромным крюком охва-
тывая батарею с фланга.
- Скорость! - рычу.
А водители это и без меня понимают. Знаю, что у каждого водителя сей-
час правая нога уперлась в броневой пол, вжав педаль до упора. И оттого
двигатели взвыли непокорно и строптиво. И оттого рев такой. И оттого ко-
поть невыносимая: топливо не успевает сгорать полностью в двигателях, и
жутким напором газа его выбрасывает через выхлопные горловины.
- Разведку прекращаю... квадрат... 13-41... стартовая позиция... при-
нимаю бой... - Это мой радист-заряжающий кричит в эфир наше, может быть,
последнее послание. Ракетные подразделения и штабы противника должен
атаковать каждый при первой встрече, без всяких на то команд, каковы бы
ни были шансы, чего бы это ни стоило.
Заряжающий щелчком обрывает связь и бросает первый снаряд на досыла-
тель. Снаряд плавно уходит в казенник, и мощный затвор, как нож гильоти-
ны, дробящим сердце ударом запирает ствол. Башня плывет в сторону, а под
моими ногами полетела влево спина механика-водителя, боеукладка со сна-
рядами. Казенник орудия, вздрогнув, плывет вверх. Наводчик вцепился ру-
ками в пульт прицела, и мощные стабилизаторы, повинуясь его корявым ла-
доням, легкими рывками удерживают орудие и башню, не позволяя им следо-
вать бешеной пляске танка, летящего по пням и корягам. Большим пальцем
правой руки наводчик плавно давит на спуск. С тем, чтобы страшный удар
не обрушился на наши уши внезапно, во всех шлемофонах раздается резкий
щелчок, заставляя барабанные перепонки сжаться, встречая всесокрушающий
грохот выстрела сверхмощной пушки. Щелчок в шлемофонах опережает выстрел
на сотые доли секунды, и оттого мы не слышим самого выстрела.
Сорокатонная громада летящего вперед танка дрогнула. Орудийный ствол
отлетел назад и изрыгнул из себя звенящую дымную гильзу. И тут же, вторя
командирской пушке, бегло залаяли остальные. А заряжающий уже второй
снаряд бросил на досылатель.
- Скорость! - ору я.
А грязь из-под гусениц фонтанами. А лязг гусениц даже громче пушечно-
го грохота. А в шлемофонах новый щелчок - это наводчик снова на спуск
давит. И снова мы своего собственного выстрела не слышим. Только орудие
судорожно назад рванулось, только гильза страшно звенит, столкнувшись с
отбойником. Мы слышим выстрелы только соседних танков. А они слышат нас.
И эти пушечные выстрелы стегают моих доблестных азиатов, как плетью меж-
ду ушей. И звереют они. Я каждого из них сейчас представить могу. В пя-
том танке наводчик между выстрелами резиновый налобник прицела от вос-
торга гложет. Это не только в роте, во всем батальоне знают. Нехорошо
это. Отвлекается он от наблюдения за обстановкой. Его за это даже чуть в
заряжающие не перевели. Но уж очень точно стреляет, прохвост. В восьмом
танке командир всегда топор с собой держит, и, когда его пушка захлебы-
вается беглым огнем` он обухом по броне лупит. А в третьем танке прошлый
раз командир включил рацию на передачу - да и забыл ее выключить, заби-
вая всю связь в ротной сети. И вся рота слышала, как он скрежетал зубами
и подвывал поволчьи...
- Круши! - шепчу я. И шепот мой на тридцать километров радиоволны
разносят, вроде я каждому из евоих милых свирепых азиатов это слово пря-
мо в ушко нашептываю. - Круши-и-и-и!
А по ушам щелчок, и гильза снова звенит. Аромат у стреляных гильз ду-
рящий. Кто тот ядовитый аромат вдыхал, тот зверел сладострастно. Круши!
От грохота, от мощи небывалой, от пулеметных трелей пьянеют мои танкис-
ты. И не удержит их теперь никакая сила. Вот и водители всех танков вро-
де как с цепи посрывались.
Рвут рычаги ручищами своими грубыми, терзают машины свои, гонят их,
непокорных, в пекло прямо. А я назад смотрю: не обошли бы с тылов. А да-
леко позади бронетранспортер с белым флажком. Отстал, из сил выбился.
Люди в нем несчастные: нет у них такой пушки сверхмощной, нет у них гро-
хота одуряющего, нет аромата пьянящего. Нет у них в жизни наслаждения,
не познали они его. Оттого труслив их водитель, камни да пни осторожно
обходит. `А ты не бойся! А ты машину ухвати лапами, рви ее и терзай.
Броневая машина - существо нежное. Но если почувствует машина на себе
могучего сядока, то озвереет и она. И понесет она тебя вскачь по валунам
гранитным, по пням тысячелетних дубов, по воронкам и ямам. Не бойся гу-
сеницы изорвать, не бойся торсионы переломать. Рви и круши, и понесет
тебя танк, как птица. Он, танк, тоже боем упивается. Он рожден для боя.
Круши!`
- Выводи роту из боя...
Искры из-под гусениц. Влетела рота на позиции ракетной батареи. Скре-
жет в уши, то ли гусеницы по стальному листу, то ли зубы моего наводчика
в моих наушниках.
- Выводи роту из боя...
Чтоб не задеть друг друга, танки без всякой команды огонь прекратили,
только ревут, как волки, рвущие оленя на части. Бьют танки лбами своими
броневыми хлипкие ракетные транспортеры, краны да пусковые установки, в
жирный чернозем втаптывают красу и гордость ракетной артиллерии. Круши!
- Выводи роту из боя... - снова слышу я чей-то далекий скрипучий го-
лос и вдруг понимаю, что это проверяющий ко мне обращается. Ах, черт! Да
кто же в такой момент наивысшего, почти сексуального блаженства людей от
любимого занятия отрывает? Проверяющий, твою мать, ты же моих жеребцов в
импотентов превратишь! Кто тебе право дал портить великолепную танковую
роту? Ты враг народа или буржуазный вредитель? Хуль тебе в зубы! Рота,
круши! И, треснув кулаком по броне, выматерив в открытый эфир всю штаб-
ную сволочь, которая порохового дыма по своим канцеляриям не нюхала, я
командую:
- Роте боевой отбой! Влево на поляну повзводно марш!
Мой водитель в сердцах рвет левый рычаг до упора, отчего танк всей
массой своей почти опрокидывается вправо, ломая красавицу березу. Мас-
терски водитель перебрасывает передачи почти с секундным перерывом и,
мгновенно добравшись до верхней, бросает броневого динозавра вперед, че-
рез кусты и глубокие ямы, прямо на поляну и, лихо развернувшись, снижает
обороты почти до нуля, отчего машина замирает на месте, бросив нас резко
вперед, как при внезапном торможении самолета в самом конце разбега. Ос-
тальные танки с разочарованным ревом один за другим вырываются из леса
и, судорожно тормозя, выстраиваются в четкую линию.
- Разряжай! Оружие к осмотру! - подаю команду и вырываю шнур шлемофо-
на из разъема, а заряжающий щелчком вырубает всю связь.

5.

Бронетранспортер с проверяющими далеко отстал. Пока он доковылял до
роты, я успел проверить вооружение, получил рапорта о состоянии машин, о
расходе топлива и боеприпасов, построил роту и замер посредине поляны в
готовности рапортовать.
Стою, в уме плюсы и минусы подсчитываю, за что меня хвалить могут, а
за что наказывать: рота из парка начала выход на восемь минут раньше
срока - за это хвалят, за это иногда командиру роты и золотые часики
подбросить могут. В начале войны счет на секунды идет. Все танки, все
самолеты, все штабы должны рывком изпод удара выйти. Тогда первый, самый
страшный удар противника по пустым военным городкам будет нанесен. Во-
семь минут! Тут мне плюс несомненный. Все танки мои исправны, и весь
день таковыми оставались. Это моему зампотеху - плюс. Жаль, что из-за
нехватки офицеров нет у меня в роте зампотеха. Я сам за него работаю.
Опорные пункты мы обходили крутым маневром, вовремя и четко сообщая о
них. Это плюс командиру первого взвода. Жаль, что и его в роте нет:
опять же нехватка. Ракетную батарею не проморгали, не пропустили, унюха-
ли, в землю ее втоптали. А ракетная батарея, самая захудалая, может пару
Хиросим сотворить. Прекратив разведку и бросив свои коробки против ра-
кет, я эти самые Хиросимы предотвратил. За такое на войне орденишко на
грудь вешают, а на учениях хвалят долго...
А вот и проверяющий полковник. Ручки белые, чистенькие, сапожки блес-
тят. Лужи он брезгливо обходит, как кот, чтобы лапки не испачкать. Ко-
мандир полка, батя наш, тоже полковник, да только ручищи у него мозолис-
тые, как у палача, к тяжелому труду его ручищи приучены. А рожа у нашего
бати обожжена морозом, солнцем и ветрами всех известных мне полигонов и
стрельбищ, не в пример бледному личику проверяющего полковника.
- Равняйсь! Смирно! Равнение на-право!
Но проверяющий рапорта моего не слушает, он на полуслове обрывает:
- Увлекаетесь, старший лейтенант, в бою! Как мальчишка!
Я молчу. Я улыбаюсь ему: вроде он не ругает меня, а медаль на грудь
вешает. А он от моей улыбки еще пуще свирепеет. Свита его угрюмо молчит.
Знает свита, что статья 97 Дисциплинарного устава запрещает ругать меня
в присутствии моих подчиненных. Знают майоры и подполковники, что, ругая
меня в присутствии моих подчиненных, полковник не мой командирский авто-
ритет подрывает, а авторитет всего офицерского состава доблестной Со-
ветской Армии, и в том числе свой собственный полковничий авторитет. А
мне вроде бы и ничего. Я улыбаюсь.
- Это позорно, старший лейтенант, не слышать команд и не выполнять
их.
Эх, полковник, а я бы на орудийных стволах вешал тех, кто в бою не
увлекается, кого запах крови не пьянит.
Это учения, а кабы в настоящем бою гусеницы наших танков были пере-
пачканы настоящей кровью, не бутафорской, не театральной, так мои азиаты
славные еще бы и не так распалились. Да только это не слабость. Это их
сила. Их никто в мире остановить бы не смог.
- И еще со стенкой! Вы же стенку в парке поломали! Это преступление!
А про стенку я и думать забыл. Велика беда. Ее уж, наверно, восстано-
вили. Долго ли? Пригони с `губы` десять арестантов, они за пару часов
новую стенку сложат. И откуда мне, полковник, знать - учения это или
война? Кто это во время тревоги знать может? А если война и стенка целая
осталась бы, а 2000 человек и сотни великолепных боевых машин все в од-
ной куче сгорели бы? Ась, полковник? Большой титул ты носишь, именуешься
ты начальником разведки 13-й Армии, так поинтересуйся, сколько мои узбе-
ки за день целей вскрыли. Они и по-русски не говорят, а цели вскрывают
безошибочно. Похвали их, полковник! Не мне, так хоть им улыбнись. И я
улыбаюсь ему. К роте своей я спиной сейчас стою, и повернуться мне к ней
лицом никак нельзя. Только я и так знаю, что и вся моя рота сейчас улы-
бается. Просто так, без всякой причины. Они у меня такие, они в любой
обстановке зубы скалят.
А полковнику это не нравится. Он, наверное, думает, что мы над ним
смеемся. Озверел полковник. Зубами заскрежетал, как наводчик в бою. Наши
улыбки он понять и оценить не способен. И оттого он кричит мне в лицо:
- Мальчишка, вы недостойны командовать ротой. Я отстраняю вас. Сдайте
роту заместителю, пусть он ведет роту в казармы!
- Нет у меня сейчас заместителя, - улыбаюсь я ему.
- Тогда командиру первого взвода!
- Нет и его. - И, чтобы полковнику всех командиров нижестоящих не пе-
речислять, я объясняю: - Один я в роте офицер.
Полковник угас. Пыл с него сошел. Сошел, вроде и не было его. Ситуа-
ция, при которой в роте один только офицер, по нашей армии, особенно на
территории Союза, почти стандартная. Офицерами быть много желающих, да
только все полковниками быть хотят. А лейтенантский старт мало кого вле-
чет. И оттого нехватка на самом низу. Нехватка офицеров жестокая. Но
там, наверху, в штабах, об этом как-то забывается. Вот и сейчас полков-
ник просто не подумал, что я могу быть единственным офицером на всю ро-
ту. Меня от командования отстранил, у него на это право есть. Но роту
надо возвращать в казармы. А гнать роту, да еще танковую, одну, без офи-
церов, на десятки километров нельзя. Это преступление. Это непременно
расценят как попытку государственного переворота. Тут тебе, полковник,
исход летальный. Если уж ты отстранил командира в обстановке, когда у
него нет заместителей, то этим самым ты роту под свою персональную от-
ветственность принял и никому эту роту доверить не имеешь права. Если бы
такое право предоставили, то каждый командир дивизии мог бы вывести
войска в поле, сместить командиров, заменить их теми, кто ему подходит,
и - переворот. Но нет у нас переворотов, ибо не допущен каждый к дели-
катному вопросу подбора и расстановки командирских кадров. Снимать -
твое право. Снимать легко. Снимать любой умеет. Это так же легко, как
убить человека. Но возвращать командиров на их посты так же трудно, как
мертвого к жизни вернуть. Ну что, полковник, думаешь меня вновь на роту
поставить? Не выйдет. Недостоин я. И все это слышали. Не имеешь права
ставить на роту недостойного. А если наверху узнают, что ты вблизи госу-
дарственной границы снимал с танковых рот законных командиров и на их
место недостойных ставил? Что с тобой будет? Ась? То-то.
Тут бы полковнику с командиром моего батальона или полка связаться:
мол, заберите свою беспризорную роту. Но кончились учения. Кончились так
же внезапно, как и начались. Кто же позволит боевой связью после учений
пользоваться? Тех, кто допускал такие вольности, в 37-м расстреливали.
После того никому не повадно такими вещами баловаться. Ну что же, пол-
ковник? Ну, веди роту. А может быть, ты уж и забыл, как ее водить? А мо-
жет быть, никогда ее и не водил? Рос в штабах. Таких полковников мно-
жество. Любое занятие со стороны пустяковым кажется. И роту танковую
вести тоже несложно. Да только команды нужно подавать так, как они в но-
вом уставе записаны. Люди в роте не русские, не доймут. Хуже, если пой-
мут, да не так. Тогда их и на вертолете по лесам и болотам не сыщешь.
Тяжел танк, иногда на человека наехать может, под мост провалиться; в
болоте может утонуть.
А расплата всегда одна и та же.
Я не улыбаюсь больше. Ситуация серьезная и смеятьиезачем. Мне бы са-
мое время ладонь к козырьку: Разрешите идти, товарищ полковник?` Все
равно я тут теперь посторонний, не командир и не подчиненный. Вы кашу
заварили, вы и расхлебывайте. Захотелось покомандовать, вот, товарищ
полковник, и командуйте. Но злость и злорадство во мне быстро погасли.
Рота родная, люди мои, машины мои. За роту я больше не отвечаю, но и не
брошу ее просто так.
- Разрешите, товарищ полковник, - бросил я ладонь к козырьку, - пос-
ледний раз роту провести. Вроде как попрощаться с ней.
- Да, - коротко согласился он.
На одно мгновение показалось мне, что по привычке хочет он обычное
наставление дать, мол, не гони, не увлекайся, колонну не растягивай. Но
не сделал он этого. Может, у него и намерения такого не было, просто мне
так показалось.
- Да, да, ведите роту. Считайте, что мой приказ еще в силу не вошел.
Приведите роту в казарму, там ее и сдадите.
- Есть! - Поворачиваюсь я резко кругом, только заметил усмешки в сви-
те полковника. Как это так, `пока командуйте`? Понимает свита, что нет
такого положения - `пока командуйте`. Командир или достоин своего под-
разделения и полностью за него отвечает, или он недостоин, и тогда его
немедленно отстраняют. `Пока командуйте` - это не решение. И за такой
подход может полковник дорого поплатиться. Мне это ясно и свите его. Но
не до этого мне сейчас. У меня дело серьезное. Я ротой командую. И нет
мне дела до того, что и кто подумал, кто как поступил и как за это будет
наказан.
Перед тем как первую команду подать, обязан командир свое подразделе-
ние воле своей подчинить. Обязан он глянуть на своих солдат так, чтобы
по строю легкая зыбь побежала, чтобы замерли они, чтобы каждый по-
чувствовал, что сейчас командирская команда последует. А команды в тан-
ковых войсках беззвучны. Два флажка в моих руках. Ими я и командую.
Белый флажок резко вверх. Это первая моя команда. Жестом этим корот-
ким и резким я своей роте длинное сообщение передал: `Ротой командую -
я! Работу радиостанций на передачу до встречи с противником запрещаю!
Внимание!` Команды бывают предварительные и исполнительные. Предвари-

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ



Док. 113910
Опублик.: 18.12.01
Число обращений: 1


Разработчик Copyright © 2004-2019, Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА``